Конец былины

Журнал Пролиткульт опубликовал мой рассказ, написанный прошлым летом после поездки на Оредеж, когда мне на руку села вдруг бабочка, а таксиста звали Владимир Дмитриевич Н. Давно не видела Унтер-ден-Линден, а Конногвардейский бульвар – почти каждый день. Жить по-настоящему больно, в этом ты мне помогаешь.

Вчера смотрели в театре «Евгения Онегина». После спектакля мне рассказали историю. Женщина пришла на ту же постановку со своими детьми. В финале, когда Евгений переживал отказ Татьяны, мать сказала: «Мне его даже жаль». А дети ответили: «А нам — нет. Потому что в ту первую встречу он тоже полюбил ее. Полюбил и испугался». Как же удивительно тонко дети всё чувствуют. Они еще не знают, что любовь — это либо выбор, либо невозможность, для них всё ясно и просто. Не очень помню, как именно нам в школе этот роман преподносили, но помню, что и у меня в детстве было такое ощущение: что Евгений любит ее с первой встречи. Эта мысль озвучена в моем любимом фрагменте из Онегина, в единственном месте, где этот герой вызывает симпатию — когда он говорит Ленскому: «Неужто ты влюблен в меньшую?» («А что?»), «Я выбрал бы другую». Он, конечно, дальше оправдывается, мол, если б я был поэт (я б имел трех жен), но, думаю, можно пропустить. И какая же глубокая пропасть — тоски, хандры и одиночества, прежде всего, одиночества — лежит между его «привыкнув, разлюблю тотчас» и «чтобы продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я». Великий текст. Сила этого текста невозможна, неоспорима, я не знаю, какое ещё произведение может вызвать у русскоязычного читателя такое волнение, такое ощущение могущества языка, такую радость, такую опору. В очередной раз вспомнился Водолазкин: «Ему иногда казалось, что Пушкин вообще не жил. Был плодом русской фантазии, прекрасной мечтой народа о самом себе».Думаю, если бы мне вдруг объявили, что завтра апокалипсис, но можно взять с полки одну книгу и провести за ней вечер, выбран был бы «Евгений Онегин». Режиссер в спектакле сделал такой финал: Онегин после отказа Татьяны лежит в кресле, плачет, а вокруг него вальсирует высший свет, продолжает жить. Сцену назад Татьяна рассказывала ему о возможном счастье — в тех местах, где она впервые встретила Евгения. Как же он там скучал, бедняга. Как же горько, должно быть, представлять себе и

Сегодня день рождения у Санкт-Петербурга. Многое можно сказать о петербургском тексте, о Пушкине, о Достоевском. Но хочется — о двух поэтах, двух больших друзьях, один из которых родился в самом сердце Петербурга, в доме на Университетской набережной, а другой впервые приехал в Петербург 9 января 1905 года, в Кровавое воскресенье. Только два стихотворения у Александра Блока посвящены непосредственно описанию Петербурга — «Петр» и «Снежная дама». И город мой железно-серый,Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,С какой-то непонятной веройОна, как царство, приняла.Ей стали нравиться громады,Уснувшие в ночной глуши,И в окнах тихие лампады,Слились с мечтой ее души.Она узнала зыбь и дымы,Огни, и мраки, и дома —Весь город мой непостижимый -Непостижимая сама.Снежная дама приходит из Египта («всё снится ей родной Египет»), не потому ли, что там, в египетской пустыне, Соловьеву явилась София? Оттуда же прибыли сфинксы Университетской набережной, расположенные напротив Медного всадника, чуть по диагонали. Голубой, серый и синий для Блока — основные цвета Петербурга. В этом фрагменте он дважды, кроме того, называет его «мой город». Рыцарь Снежной дамы — Медный всадник из «Петра».Сойдут глухие вечера, Змей расклубится над домами.В руке протянутой Петра Запляшет факельное знамя. <…> Он будет город свой беречь,И, заалев перед денницей, В руке простертой вспыхнет меч Над затихающей столицей. Как-то повелось на Земле, что прозаики, как правило, проигрывали поэтам, и поэтому любопытно, конечно, что Андрей Белый, сам поэт, пишет о Петербурге лучшее прозаическое произведение — и обыгрывает всех поэтов. Лучше, чем Андрей Белый, по рождению не петербуржец, о Петербурге никто не написал.Если же Петербург не столица, то — нет Петербурга. Это только кажется, что он существует. Весь Петербург — бесконечность проспекта, возведенного в энную степень. За Петербургом же — ничего нет. С той чреватой поры, как примчался к невскому берегу металлический Всадник, с той чреватой днями поры, как он бросил ко

Дочитала «Облачный полк» Веркина – повесть о партизанском отряде, действующем в лесах Псковской и Новгородской областей в период Великой Отечественной войны. Написана от лица городского мальчика Димы, у которого до войны был балкон и даже фотоаппарат. Дима – довольно отстраненный рассказчик, причем в каждом из своих возрастов, и эта отстраненность поначалу мешала мне. А потом добила, естественно. Редко плачу над книгами, но над Веркиным — часто. В первую очередь эта книга – о Лёне Голикове. Герой Советского Союза, в шестнадцать лет погиб в бою, прикрывая отход товарищей. Эдуард Веркин: «Будучи преподавателем истории, да и вообще наблюдая, я слишком часто слышал: «пришли немцы, накормили голодных детей (подобных случаев, кстати, немало)», «пришли немцы, провели электричество», вплоть до классического «как хорошо, чтобы немцы тогда остались – пили  бы классное пиво и ездили бы на мерседесах» <…> черно-белый «Полк» вполне сейчас ко времени. Ты говоришь, что «Полк» не вносит ничего нового в понимание войны. Согласен. И в этом его достоинство. Что кардинально нового можно внести в историю Лёни Голикова?». «Облачный полк», в сущности, никакой новой идеи действительно не содержит. Эта повесть сфокусирована на заурядном образе некого небесного воинства. Важно — другое. Лёня и Дима возвращаются в отряд и видят гору смерзшихся трупов своих, пытаются их растащить, но никак не могут, тела отрываются по кускам. Лёня сидит с умирающей девочкой, которая ему нравится, до рассвета, уйти бы на час раньше, чтобы не наткнуться на немцев, но не уходят, потому что она ещё жива – ждут, когда умрет. Лёня читает вслух письма: о мальчике, чью кожу всю срезали для пересадки немцам, о поджогах, пытках. Письма написали школьники, которым велел директор – он сказал, это важно, это нужно, чтобы запомнили. Лёня и Дима идут на рыбалку. Рыбалка, пишет Веркин, это как в космос слетать, ни о чем не думаешь. Лёня и Дима едят пироги. Лёня и Дима взрывают поезд, на котором едут фашисты. Вокруг – бесконеч

В третьем номере журнала «Прочитано», посвященном лиминальным пространствам, опубликуют мой рассказ, краткое содержание таково: мужчина и женщина следят за кем-то в апокалиптическом Стамбуле и обмениваются любовными записками. Журнал промит выпуск в том числе вот такими картинками:https://t.me/v_stile_prochitano/2640

Вчера умерла писательница Зоя Богуславская, вдова Андрея Вознесенского. Ей говорили: он тебя разлюбит через неделю, он же поэт. Когда через 46 лет брака Вознесенский умирал у Зои на руках, то пытался подбодрить ее: «Не огорчайся. Всё нормально. Я – Гойя!» Зое Богуславской Вознесенский в 1964 году посвятил поэму «Оза». Оза — почти анаграмма ее имени — Зоя. «Оза» — про любовь как вечный взрыв, про взрыв ядерный, про эксперименты и исследования, про Дубну, про движение времени и движение русской истории, поэма со множеством отсылок, шифровок, аллюзий, сложная и мучительная даже. Но, раз уж такой повод, хорошо бы процитировать самые главные отсылки из Вознесенского — о ней. Оробело, как вступают в озеро,разве знал я, циник и паяц,что любовь — великая боязнь?Аве, Оза...Страшно — как сейчас тебе одной?Но страшнее — если кто-то возле.Черт тебя сподобил красотой!Аве, Оза!Вы, микробы, люди, паровозы,умоляю — бережнее с нею.Дай тебе не ведать потрясений.Аве, Оза...***Дай мне, господи, крыльевне для славы красивой —чтобы только прикрыть ееот прицела трясины.***Когда мы вместе — я чувствую, как из тебя в меня переходит будущее, а в тебя — прошлое, будто мы песочные часы.***Помнишь, Зоя, — в снега застеленную,помнишь Дубну, и ты играешь.Оборачиваешься от клавиш.И лицо твое опустело.Что-то в нем приостановилосьИ с тех пор невосстановимо.Всяко было — и дождь и радуги,горизонт мне являл немилость.Изменяли друзья злорадно.Сам себе надоел, зараза.Только ты не переменилась.А концерт мой прощальный помнишь?Ты сквозь рев их мне шла на помощь.Если жив я назло всем слухам,в том вина твоя иль заслуга.Когда беды меня окуривали,я, как в воду, нырял под Ригу,сквозь соломинку белокуруюты дыхание мне дарила.Если боли людей сближают,то на черта мне жизнь без боли?Или, может, беда блуждаетне за мной, а вдруг за тобою?Нас спасающие — неспасаемы.Что б ни выпало претерпеть,для меня важнейшее самое —как тебя уберечь теперь!***И может быть, нескладный и щемящий,придет хозяин на твой зов щенячий.Я нич

22 июня 1941 года композитор Дмитрий Шостакович принимал экзамен в консерватории — на стол комиссии положили записку с надписью «Война». Первое заявление о приеме добровольцем в Красную армию Ш. подал тогда же, 22 июня. Вспоминал: «Мне сказали, чтобы я подождал. Второй раз я подал заявление сразу же после речи товарища Сталина, в которой он говорил о народном ополчении».Шостакович строил доты на окраине Ленинграда, в составе пожарной команды дежурил на крышах. В костюме пожарного его сфотографировали и напечатали. Богатые американцы писали: если в России не хватает людей для тушения зажигательных бомб, давайте пошлем им за свой счет пожарные бригады в обмен на Шостаковича. К тому моменту, как считают исследователи, у композитора уже было написано много музыкального материала, ставшего впоследствии основой Седьмой симфонии. Он сочинял новое произведение везде – на дежурствах, в редкие свободные минуты; провожал жену и детей в бомбоубежище, возвращался — и сочинял. Признавался, что работал с невероятным интеллектуальным напряжением, в эйфории, быстро. Ему хотелось поскорее внести свой вклад в победу над фашизмом. Третью часть симфонии Шостакович написал за 12 дней. Писал порой по 30 страниц партитуры в день. Вечером 25 сентября решил сделать перерыв: у него был день рождения — исполнилось 35 лет. Отмечали сухарями с солью, джином и картошкой. 1 октября Шостаковича с семьей эвакуировали в Куйбышев. Ему было страшно – в Ленинграде остались мать и сестра. Из родного города семья писала композитору, что съели кошек и собак. Финал симфонии не удавался. Шостакович знал, чем должен закончить – победой сил добра над силами зла. Но он этой победы не чувствовал.Утром 27 декабря 1941 года Шостакович закончил симфонию. На титульном листе вывел: «Посвящается городу Ленинграду». Расписал инструменты. В полдень вышел к жене и сказал: «Готово». Первую премьеру сыграли в Куйбышеве. На репетиции симфонию послушал Алексей Толстой. Написал для «Правды»: «Седь­мая симфония возникла из сов

Пауль Целан покончил с собой 20 апреля 1970 года, бросившись в Сену с моста Мирабо (Под мостом Мирабо исчезает Сена / А с нею любовь / Что же грусть неизменна). Он был отличным пловцом, говорят. На рабочем столе Целана осталась лежать открытой книга Гёльдерлина с подчеркнутой фразой: «Sometimes this genius becomes dark and sinks into the bitter well of the heart». Ее продолжение Целан не подчеркнул, но оно есть: «...but mostly his apocalyptic star glitters wondrously». Пауль Ансель родился в 1920 году в немецкоязычной еврейской семье в Черновцах, столице Буковины, провинции Австро-Венгерской империи, которая после Первой мировой войны оказалась частью Румынии. Целан (Celan, анаграммированное Ancel) свободно говорил, читал и писал на многих языках, но языком его поэзии был немецкий. В конце концов, Целан попросту был немецкоязычным поэтом — вероятно, самая большая трагедия его жизни. Он говорил друзьям: «Нет ничего в мире, ради чего поэт откажется писать, даже если он еврей, а язык его стихов — немецкий». Он называл немецкий Muttersprache und Mördersprache — родным языком и языком убийц. Его родители погибли в концлагере: отец — от тифа, мать — застрелили. Всю жизнь Целан испытывал сильное отчуждение от немецкого языка и пытался его пересобрать, сломать. На лекциях он говорил, что немецкий его стихотворений должен пройти «через собственную безответственность, через ужасное замалчивание, через тысячу тьм смертоносной речи». И в Австрии, и тем более в Германии он всюду — даже когда война уже кончилась — искал признаки антисемитизма и нацизма. Он требовал ото всех, начиная Хайдеггером (хотя Х. в день приезда Целана прошелся по книжным и попросил выставить сборники Целана на витрины) и заканчивая самим языком, ответа по поводу той боли, свидетелем которой Пауль стал. Целан боялся, что его поэзия, слишком таинственная, слишком герметическая, слишком магическая освободит читателя от ответственности. Самое известное стихотворение Целана — «Фуга смерти». Это одно из самых из

Прочитала подростковую повесть Веркина «Через сто лет». Ну, к.б. прочитала. Сюжет такой: на Земле произошел некий апокалипсис, в излюбленных веркинских традициях самый разнообразный — и ядерная война, и вирус мобильного бешенства (где же он это взял и когда положит на место), и мутация человеческого вида. Большинство людей стали вупами (вампирами, вурдалаками). Вупы принялись активно убивать всё живое, а затем остались одни в жутких ужасных городах, и тогда заметили, что им плохо. Вупы начали окукливаться — превращаться к.б. в куколки бабочек, впадать в некую кому. И решили они просить прощения у горстки выживших людей. Собрались у вулкана Этна и стали по очереди прыгать в кипящую лаву, чтобы заслужить прощение. И люди их простили. С тех пор для вупов люди — самая большая ценность. Мечта любого вупа — стать человеком. А пока вупы всё делают как бы, как будто — к.б. смеются, воспроизводят звук человеческого смеха, к.б. пугаются, к.б. плачут. У них не целая душа, а к.б. четвертинка. Они ходят на курсы соулбилдинга, строительства души, где смотрят старые фильмы (со специальными пометками, где смеяться или плакать), читают книги (все вупы должны читать, потому что без чтения совсем погаснут искры души), собирают цветы, играют на музыкальных инструментах, ходят в дельфинарий. Иногда у вупов получается развить свое чувство примерно на долю от человеческого. Любое чувство. Кроме любви. Мне очень нравится, что Веркин не стесняется крупных любовных историй. Что, как и «Остров Сахалин», этот текст проще всего и понятнее всего будет охарактеризовать фразой «история любви». Что Веркин не боится переписывать, заимствовать истории. Главные герои говорят об «Аэлите» уже внутри текста, и весь этот романчик можно было бы закончить финальными строчками «Аэлиты»: «Голос Аэлиты, любви, вечности, голос тоски, летит по всей Вселенной, зовя, призывая, клича, — где ты, где ты, любовь?» «Через сто лет» — история поисков любви. Но Веркин пишет, что любовь есть недостижимость. Он сравнивает л

В мае 1917 года кавалерийский офицер царской армии Николай Гумилёв получил назначение на Салоникский фронт и перебрался в Русский экспедиционный корпус в Париже. Неопределенность дальнейшего участия России в войне затормозила его в Европе. Некоторое время Гумилев жил там: большей частью в Париже, иногда – в Лондоне. В европейских столицах он, естественно, завел некоторые знакомства. В письме от 14 июня 1917 года, например, встречу с ним описывал Олдос Хаксли: «Я встречался с Гумилёвым, знаменитым русским поэтом (о котором я, правда, ничего раньше не слышал, — но все же!), и редактором газеты "Аполлон". С большим трудом мы беседовали по-французски: он говорит на этом языке с запинками, а я всегда начинаю заикаться и делаю чудовищные ошибки. Тем не менее Гумилёв показался мне весьма интересным и приятным человеком». Но лучшее описание (и самое известное) Гумилеву, конечно, дал Честертон, назвавший Г. «каким-то русским»: «В его речах было качество, присущее его нации, — качество, которое многие пытались определить и которое, попросту говоря, состоит в том, что русские обладают всеми возможными человеческими талантами, кроме здравого смысла. Он был аристократом, землевладельцем, офицером одного из блестящих полков царской армии — человеком, принадлежавшим во всех отношениях к старому режиму. Но было в нем и нечто такое, без чего нельзя стать большевиком, — нечто, что я замечал во всех русских, каких мне приходилось встречать. Скажу только, что, когда он вышел в дверь, мне показалось, что он вполне мог бы удалиться и через окно. Он не коммунист, но утопист, причем утопия его намного безумнее любого коммунизма. Его практическое предложение состояло в том, что только поэтов следует допускать к управлению миром. Он торжественно объявил нам, что и сам он поэт. Я был польщен его любезностью, когда он назначил меня, как собрата-поэта, абсолютным и самодержавным правителем Англии. Подобным образом Д'Аннунцио был возведен на итальянский, а Анатоль Франс — на французский престол.

HUMANICA — это платформа, созданная командой увлечённых людей, где каждый материал представляет собой тщательно проработанный текст. Мы исследуем важнейшие события, культурные явления и их влияние на современность, позволяя вам взглянуть на мир под совершенно новым углом.💡 Присоединяйтесь к нашему сообществу, чтобы обмениваться идеями и находить новые грани исторической науки.📋 В нашей ленте вы найдете актуальные новости, увлекательные статьи и оригинальные исследования по широкому спектру тем — от этнографии до политической истории и искусства. Мы ценим ваше время, поэтому делаем информацию доступной и интересной для самой широкой аудитории, от специалистов до энтузиастов.✅ Подписывайтесь на HUMANICA и оставайтесь в курсе самых интересных фактов и исследований!📝 Бонус: В ЭТОЙ ПАПКЕ собраны каналы — активные участники сообщества.

День космонавтики, парадоксальным и самым естественным образом выпавший на Пасху («так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо») – время перечитать поразительный рассказ Андрея Платонова «Лунная бомба». В нем инженер Крейцкопф конструирует лунную бомбу, на которой сможет облететь спутник Земли (поразительный же параллелизм нашей текущей космической ситуации). Крейцкопф живет в неизведанном мире будущего, стремительном и яростном, как всегда у Платонова. Жена уходит от Крейцкопфа к людям своего круга, он с восторгом смотрит на железные дороги и на заводы, убивает ребенка в кепке с надписью «Океан», пытается умереть сам, убивает вновь, жертвует, всюду соседствует со смертью. Думаю, Платонов хотел сказать, что в стремлении к космическому мы должны будем пожертвовать нашими мечтами: как известно, над тоннелями Транссибирской магистрали, Великого Сибирского пути, писали «К великому океану». Уничтожение земных океанов — рождение океанов внеземных. И нашими жизнями – у Крейцкопфа гибнут рабочие, хотя он знает, что его расчеты теоретически не должны были привести к трагедии. Он сам оказывается в тюрьме, а при попытке самоубийства вновь случайно убивает. Мотив жертвы: ребенок-жертва, массовое жертвоприношение, случайная жертва, «лунная бомба – мертвая мечта», и даже при запуске ракеты люди получают травмы, глохнут. А Крейцкопф оказывается навечно одинок в космосе, передает оттуда сигналы и ему кажется, что они идут годы, хотя на Земле проходят лишь часы.Идеологи русского космизма считали, что человечество создано для того, чтобы преобразить наш смертный мир в бессмертный космос. Платонов, кажется, мыслил, что бессмертный космос должен в обратную сторону преобразить наш смертный мир. И никто из них не ошибался. Немного цитат; так, как писал Платонов, не удавалось писать никому ни до, ни после, конечно; он пытался «случайную нечаянную жизнь человека превратить в вечное господство над чудом вселенной». И — превращал. Передайте, что я у источников земной поэзии: кое-кто догады

В 1844 году публицист Алексей Хомяков взялся переводить на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса. Он, как сейчас бы сказали, произвел языковую локализацию – перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, окружил их русскими декорациями. Но главное – заменил Рождество Пасхой. Так английский рождественский рассказ «A Christmas carol in prose» стал русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», а Хомяков – зачинателем жанра пасхального рассказа. Хомяков полагал, что Пасха лучше подойдет произведению о преображении души, а ещё — что она важнее православному человеку, чем Рождество. Эта хомяковская мысль – не нова. Николай Гоголь в «Выбранных местах из переписок с друзьями» писал о Пасхе: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться».После Хомякова журналы стали прицельно заказывать авторам пасхальные повести или рассказы. Такие писали и Леонид Андреев, и Антон Чехов, и Николай Лесков, и Лев Толстой, и Федор Достоевский. На рубеже веков финляндское братство Германа и Сергия Валаамских даже издавало ежегодный «Пасхальный листок». Пасхальные главы стали хорошим тоном в крупной прозе. Закончилось всё тем, что Иван Шмелев написал «Лето Господне» – единственный в своем роде пасхальный роман. Весь он — о пасхальном преображении, даже быт этого романа подчеркивает христианскую вечность:«веселое всё, пасхальное», «мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями – и ничего, потому что со мной Христос».Два обязательных компонента пасхального рассказа – время пасхального цикла и пасхальное же содержание. История должна быть о перерождении, о спасении души. Мой любимый пасхальный рассказ — «Студент» Чехова. И, кроме того, это любимый рассказ, по признанию домочадцев, самого Чехова. Однажды мы читали его на школьном книжном клубе с девятиклассниками, и дети после занятия признались, что хотят пойти в церковь. Был Страстной четверг, служба 12 Евангелий, о которой идет речь в рассказе. И вчера был т

Написала для Forbes Woman о Софье Паниной: https://www.forbes.ru/forbes-woman/558156-krasnaa-grafina-kak-sof-a-panina-v-1917-godu-stala-pervoj-zensinoj-zamministra

В среду в церкви читали покаянный канон Андрея Критского. Стараюсь во время Великого Поста всегда его слушать. Каждый раз он по-новому открывается, удивительно поэтичный и красивый текст, даже более поэтичный, чем Песнь Песней, пожалуй, хотя сколько раз своим любимым религиозным текстом при мне Песнь Песней называли, не сосчитать. Об одном месте в каноне я думаю все эти дни: Христос был искушаем,— диавол искушал, показуя Ему камни, да будут хлéбами; на гору возвёл Его видеть все царства мира во мгновении; бойся, о душа, обольщения, бодрствуй и молись всякий час Богу. Сцена известная, но я не думала о ней прежде глубоко. Меня поражает и ужасает эта картина: с хлебами всё понятно, но то, как тут написано — все царства мира во мгновении — один из тех библейских образов, которые невозможно представить. Неким мистическим, магическим способом были показаны все царства мира (во многих текстах «и слава их»), и дьявол предложил: всё это дам тебе. Любопытно, что он считает мир здесь своей собственностью, рассчитывая, видимо, что может ею распоряжаться. И как впечатляюще должно быть увидеть все великие царства в некой дымке, которую никто не может даже описать, и не просто царства, но и «славу их». Дьявол предлагает, по сути, всё самое прекрасное, торжественное, что есть в мире, все его победы, все радости, буквально, все шалости фей, все дела чародеев, как, должно быть, тяжело противиться этому соблазну. Но Христос во всех вариантах отвечает ему будто бы безо всяких усилий. Есть несколько моментов в Библии, которые вызывают у меня трепет столкновения с истинной властью, и этот — один из таких. Ты вдруг понимаешь, что перед тобой Царь Царей, и ни у кого нет силы его поколебать. Драматургически этот момент идеален.