Cиний Xолcт

Философское консультирование Я никогда не считал, что философия должна оставаться чем-то замкнутым и оторванным от жизни. В то же время мне одинаково чуждо как представление о ней как о высшей, и потому бесполезной науке, так и требование постоянной прикладной актуальности. Часть этой потребности я реализую через частные занятия по философии. У меня есть разработанные курсы, с содержанием которых можно ознакомиться здесь. Однако их фактическая реализация часто выстраивается индивидуально, в зависимости от запроса участника. Нередко разговор постепенно смещается от изучения истории идей и концепций к прямому применению философских инструментов к конкретным жизненным ситуациям. В таких случаях занятия естественным образом переходят в формат, который уместно назвать философским консультированием. Я посчитал правильным выделить эту практику в отдельную страницу, где подробно объясняется, что это такое, в чем его отличие от психологической помощи, с какими вопросами имеет смысл приходить и как именно происходит разбор в рамках феноменологического, экзистенциального и герменевтического подхода. Подробная информация и запись @vl_makovtsev

О лженауке, астрологии и комиссии по борьбе с лженаукой. | Е.Б. Александров Много вопросов вызывает понятие лженауки, больше, чем понятие самой науки. Ясно, что это не нечто субстанциональное, – лженаука это все же оценка. Но насколько уместно оценивать как лженаучное то, что возникает до самой науки? Я могу понять когда она возникает внутри уже образовавшейся науки, но приписать ее более позднему явлению – мне кажется ошибкой. Поэтому когда в этом году академик Евгений Борисович Александров на антипремии Почетный академик ВРАЛ отдал свой голос за доктор физико-математических наук Савватеева, мне это показалось очень понятным. И я пригласил Евгения Борисовича поговорить на эту тему. Скажу сразу, философски-методологические вопросы мы не решили, но прояснили много других вопросов, связанных с деятельностью Комиссии по борьбе с лженаукой. Подкаст Youtube

Как известно, когда философу нечего сказать, он говорит о философии, когда же прям совсем нечего – о ее безутешности! Но мне вот было о чем поговорить, когда меня пригласили в лекторий «Маяк» в Ростове-на-Дону. О технологиях одиночества, почему при тотальности Другого в нашем пространстве, одиночество нарастает еще сильнее. Основная мысль проста: цифровое лицо Другого я дорисовываю сам, и полученный образ всегда статичен и замкнут, и поэтому лишен полноценной интерпретации. В нем отсутствует то безграничное горизонта, которое живое лицо открывает через телесность. Взгляд, движения, молчание несет в себе возможность иного сознания, которое никогда не исчерпывается мной. Цифровая встреча остается имманентной моему сознанию, она не взламывает мою тотальность. Одиночество же поэтому и не может не быть негативно понятно иначе как ситуация нехватки Другого, являющимся условием интерпретации мира. Это не просто когда нет никого рядом, но когда нет возможности разделить с другим мир, фактически сделать его явленным.

Риск и опасность На всякий случай проговорю, что риск хоть внешне порой и похож на опасность и страдание, все же радикально отличен от них. Различие лежит между активным выбором и внешней угрозой. Если опасность – это нечто, что может причинить ущерб извне, то риск – это добровольное принятие неопределенности. Риск – это онтологическая открытость. Это готовность позволить другому вторгнуться в твое существование и изменить его. То есть это мое принятие. Это про меня, мою способность быть живым. Опасность же возникает, когда другой без моего согласия вторгается в меня. Например, с топором в окно, ночью, на седьмом этаже… Иногда самый большой страх возникает не от самого расставания, а от ощущения, что тебя заставляют быть открытым там, где все уже полно молчания и хочется просто исчезнуть из под взгляда другого. Никто не обязан бесконечно «рисковать» и позволять себя ломать. Фундаментальность риска в отношениях это не только про то, что может случиться большая любовь, но и возможен уход, в том числе резкий, без правильных слов которых тут быть не может, поскольку иногда мы причиняем боль просто из желания защитить себя. Риск это не обязательно боль. Это возможность быть измененным непредсказуемым образом, и болезненность здесь только один из возможных сценариев. Страдание же, особенно в формах драмы, парадоксально выступает защитой от риска. Когда ты страдаешь, ты получаешь переживание, но остаешься внутри роли. Если риск это отказ от роли, то страдание – ее поддержание. Ты страдаешь, но не рискуешь, потому что твоя идентичность «страдающего» остается замкнутой. Лишись этой роли – и тебе не понятно, как дальше жить. Ты не позволяешь другому действительно тебя изменить. Ты используешь боль как материал для новой, более интересной формы себя. Поэтому, к слову сказать, неразделенная любовь – это полная срань и никакая не любовь. Если опасность – это угроза чему-то конкретному, то риск – это угроза самой структуре твоего «я», угроза остаться без готовой формы

О расставании и этикете Я давно говорю о важности разлуки и расставаний, и тут под руку попалась книга, как раз посвященная этому, – «Оборотная сторона любви. История расставаний» Сабин Мельхиор-Бонне. Красивое название, и сразу бросается в глаза эпиграф: В любви пленительно лишь ее начало. Неудивительно, что многие находят удовольствие в том, чтобы начинать вновь и вновь. Принц де Линь И можно было бы с этим согласиться, но менее оправдано и обратное: порой кажется, что люди порой только потому и начинают отношения, чтобы потом расстаться. Ведь расставание – одно из немногих в отношениях, что будто бы ускользает от этикета. Любое расставание токсично, даже устроенное по всем нормам неписаного этикета. Но все же отношения, построенные на этикете, – в них ты никогда не можешь быть затронут другим. Здесь другой безгранично закрыт от тебя, так что порой возникает инстинктивное отвращение. Эти отношения могут быть пронизаны образами заботы, эгоистичной эмпатией или рассудочным пониманием, не выходящим дальше семантики слов. Все это не затрагивает меня, и более того – все это бесконечно далеко от меня. Я не затронут другим в его вторжении в меня и риске. Думаю, лучшим примером этого может служить образ «хорошего парня». Существует своего рода архетип любовных отношений, который никогда не покоряет ни одно женское сердце. Его ухаживания пронизаны нарративом правильности: он пишет сообщения, помнит даты, спрашивает, как прошел день, дарит цветы, говорит комплименты, старается быть внимательным. На поверхности – идеальное исполнение роли любящего. Но вся эта техника работает для конструирования эффекта, а не для реального касания другого человека. Он все делает правильно, он заботлив и мил, но вся его забота – про попытку сконструировать из себя образ «любящего субъекта». Он пытается вжиться в образ, диктуемый структурой отношений, но обратная экзистенция этому сопротивляется как фальши. «Хороший парень» – архетип именно потому, что предельно ясно показывает границу межд

Антропология искусства Японии. Дзэн, ёкаи и ваби-саби. | Е.С. Штейнер Как-то мне показались подозрительно схожими «Большая волна» Хокусая и «Девятый вал» Айвазовского, – несмотря на стилистическое различие, перед нами фактически один и тот же сюжет – вот, чем не иллюстрация категории возвышенного, почти позабытой современной эстетикой! В обоих случая перед нами застывшее мгновение перед неминуемым исходом, – волна Хокусая похожа на лапу морского чудовища, готового погрузить в морскую пучину крошечных человечков, и вал Айвазовского, больше похожая на пожирающее пламя, поднимающееся из хтонических глубин, готовое сожрать уцелевших моряков, вцепившихся как в крест остатки мачты… И все же интуитивно ясно, что несмотря на схожесть, две картины нам говорят о чем-то совсем другом, и мне стало интересно обсудить это, и многое другое с человеком, кто понимает в Японии, ее культуре и искусстве чуть больше моего. Подкаст Youtube

Метафизика любви и речи влюбленных Когда любовь объявляется чем-то возвышенным, то все, что не вписывается в это, – а это огромная часть человеческого, – воспринимается как нечто неправильное, чего не должно быть в настоящей любви. В результате люди молчат. Молчат о своих желаниях, потому что боятся показаться низменными. Молчат о сомнениях, потому что если это судьба, то сомневаться нельзя. Молчат о фантазиях и сексуальных потребностях, потому что секс часто остается где-то на периферии как нечто вторичное, грязное. Молчат о том, что иногда хочется побыть одному, потому что настоящая любовь не должна оставлять места для одиночества. Молчат о том, что партнер раздражает мелочами, потому что если любишь должен принимать все безусловно. Молчат о том, что иногда завидуют свободе друзей, потому что если это судьба зависть не должна возникать. Молчат о желании иногда почувствовать себя желанным кем-то другим, потому что даже мысль об этом кажется предательством. Молчат о том, что секс стал рутиной, потому что в настоящей любви главное душа, а не плотские нужды. Молчат о том, что иногда хочется кричать или плакать без объяснений, потому что гармоничные отношения не допускают хаоса эмоций. Молчат о том, что иногда чувствуют себя одиноким в своей же жизни вдвоем, потому что признание этого якобы разрушает иллюзию мы одно целое. Молчат, молчат, молчат, а потом – вдруг разошлись, не сошлись характерами, не судьба, хотя на самом деле просто никто не решился сказать вслух, что-то, что требовало риска и смелости быть. Казалось бы, как это связано с метафизикой любви? Но вглядитесь, – обычно молчание скрывает страх утраты, молчат там, где боятся, что сказанное может надломить отношения и как следствие потерять их. А это в свою очередь возможно там, где есть идеализация отношений как самоценных, главное – как чего-то, что лишено личных усилий, твоего риска и ответственности. Я не сомневаюсь, что за всеми формами молчания стоят психологические причины, страх конфликта, травмы,

Любовь небесная Но не менее опасно редуцировать любовь к исключительно духовному началу. Противопоставление материального и духовного на разных уровнях почти всегда идеологема, задающая изначальное понимание первого как низменного и недостойного, а второго как высшего и предпочтительного. В русской религиозной философии встречается тенденция противопоставлять секс как грубое влечение любви как возвышенному и духовному чувству. При этом сексуальность трактуется как природный, биологический уровень человеческого, а любовь как духовное событие, связанное с личностью, свободой и смыслом. Отголоски этих представлений сохраняются и до сих пор, формируя пласты невротических паттернов разной степени выраженности. Когда сексуальность лишается сакрального статуса, возникают деструктивные психологические механизмы. Примером служит классическая дихотомия Мадонны и Блудницы, при которой человек оказывается неспособен совместить глубокое чувство с сексуальным влечением к одному объекту. Если партнер идеализируется как ангел или духовная опора, любое проявление плотской страсти начинает восприниматься как нечто грязное или унизительное, что ведет к сексуальным дисфункциям и чувству вины. Реальный же, живой человек с его потребностями подменяется метафизической проекцией. Отчуждение от собственного тела как от досадной биологической оболочки блокирует чувствительность и мешает полноценному диалогу. Конфликт проявляется в форме мимикрии под поиск осознанности или сакральной близости, – нет ничего более отчужденного, чем стремление найти своего человека, потому что в его основе остается страх перед хаотичной природой желания. Вместо того чтобы позволить желанию быть просто желанием, – странным, противоречивым, порой бессмысленным, – человек пытается перепрыгнуть через эту хаотичность и выйти на уровень высокого, «судьбоносного чувства. В результате чаще всего остается наедине со своими страхами, так и не найдя «своего человека». Свой человек не находится как потерянная половинка или

Биология и любовь Весна пришла. Ну и вот можно поговорить про любовь. Но мне вот что бросилось в глаза, – натолкнулся на видео, где умный биолог говорит о химии любви. Подумал я, подумал, хрень какая-то. Надо написать что-то. Забавно, что вообще такое приходится говорить, но раз в школах не учат азам философской грамотности, приходится иногда говорить и такие простые истины. Впрочем, о простых истинах только и стоит говорить. Действительно, нередко, а то и часто можно встретить людей, описывающих любовь биологическим, химическим языком, – (в действительности же все наоборот, это «язык любви» вплетается в биологизм, но об этом в скобках), – сводя ее к биохимическим реакциям в организме. И что прискорбно, находятся люди, которых такое объяснение устраивает. В чем проблема? Когда любовь описывается таким образом, происходит грубая подмена, ничем не отличающаяся от того, как если бы изучение живописи свелось к химическому составу красок, – конечно, краски важны, их состав важен, но суть живописи не в этом, и тем более переживание прекрасного тоже не сводится только лишь к краскам. Вот еще аналогия, отражающая такой тип мышления: можно физиологически описать как фотоны попадает на сетчатку и как срабатывают рецепторы, как сигнал идет по зрительному нерв и т.д., но никакой нейрофизиологический отчет не скажет, почему именно образ этого человека вызывает конкретное чувство влечения или восхищения. Эти смыслы формируются на уровне личной истории и культурного контекста, куда физиология напрямую не заглядывает. А что же с любовью? Можно, пожалуй, описать ее материю, – хотя любовь гораздо сложнее, явление, нагруженное множеством пластов смыслов, – но биологическое описание отражает лишь механизм чего-то, но чего именно? Какое это отношение имеет к структуре переживания? Можно объяснить через химию, как тело реагирует, но это никак не объяснит, что именно ты ощущаешь. Условный Маугли, встретив на своем пути Мауглянку, мог бы почувствовать странное волнение, но он бы точно

Марсель Пруст.| Армен Захарян Пруст сравнивал «В поисках утраченного времени» с собором, и сравнение это оправдано по способу конструирования романа. Но сбор это еще место встречи с трансцендентным, подлинным основанием бытия. Что может быть более подлинным, чем время? Но время только и может быть, что бесконечно потерянным, при котором не столь важно, временем чего оно является. Я не знаю, смогли ли мы с Арменом Захаряном прикоснуться к такого рода пониманию романа, но некоторые подступы к пониманию этого проложены. Подкаст Youtube