Бродский FM

* * *Ты сказал мне: иди и смотри!Я хожу и смотрюПо путям и дорогам,Как дистанционный смотритель.Бесконечный ноябрьЗакрывает глаза октябрю,Обжигается снегомИ дует на пламегаситель.Не поставить на паузу иНе ускорить, не перемотать.И не сбиться со счёта,Какая теперь мировая...Я смотрю, как идётЭта всеевропейская рать,То ли в бой, то ли жрать,Безнадежную пасть разевая. Ты сказал мне: иди и смотри!Я хожу и смотрюВ эти лики погибших, везде,От Чукотки до Ялты...Для чего я живу,Почему со стыда не сгорю,Бормоча невпопадИмена, позывные и даты? Будет солнечный май,Перед ним — невозможный январь,И ещё — тишина.Тишина, от которой — оглохнуть.Мне бы только узреть,Как идёт европейская тварьПодавиться Россией.И сдохнуть.И сдохнуть.И сдохнуть.Дмитрий Мурзин

Батальное полотноСумерки. Природа. Флейты голос нервный. Позднее катанье.На передней лошади едет император в голубом кафтане.Серая кобыла с карими глазами, с чёлкой вороною.Красная попона. Крылья за спиною, как перед войною.Вслед за императором едут генералы, генералы свиты,славою увиты, шрамами покрыты, только не убиты.Следом — дуэлянты, флигель-адъютанты. Блещут эполеты.Все они красавцы, все они таланты, все они поэты.Всё слабее звуки прежних клавесинов, голоса былые.Только цокот мерный, флейты голос нервный, да надежды злые.Всё слабее запах очага и дома, молока и хлеба.Где-то под ногами и над головами — лишь земля и небо.Булат Окуджава, 1973 г.

Ранняя веснаС протяжным шорохом под мост уходит крига —Зимы-гадальщицы захватанная книга,Вся в птичьих литерах, в сосновой чешуе.Читать себя велит одной, другой струе.Эй, в чёрном ситчике, неряха городская,Ну, здравствуй, мать-весна! Ты вон теперь какая:Расселась — ноги вниз — на Каменном мостуИ первых ласточек бросает в пустоту.Девчонки-писанки с короткими носами,Как на экваторе, толкутся под часамиВ древнеегипетских ребристых башмаках,С цветами жёлтыми в русалочьих руках.Как не спешить туда взволнованным студентам,Французам в дудочках, с владимирским акцентом,Рабочим молодым, жрецам различных музИ ловким служащим, бежавшим брачных уз?Но дворник с номером косится исподлобья,Пока троллейбусы проходят, как надгробья,И я бегу в метро, где, у Москвы в плену,Огромный базилевс залёг во всю длину.Там нет ни времени, ни смерти, ни апреля,Там дышит ровное забвение без хмеля,И ровное тепло подземных городов,И ровный узкий свист летучих поездов.Арсений Тарковский, 1958 г.

Набрав воды для умывания в колодце, сгорбленном от ветхости, Рабочий обратил внимание на странный цвет ее поверхности.— Вот дьявол! Отработал смену, устал, мечтаешь: скоро отдых! А здесь луна, свалившись с неба, опять попала в нашу воду. Теперь попробуй ею вымыться,чтоб растворился запах пота, чтоб стал с известной долей вымыслатот факт, что смену отработал.Свою жену он будит, Марью, хоть и ночное время суток.Фильтрует воду через марлю. Но ведь луна не слой мазута. И от воды неотделима. Рабочий воду выливает в соседние кусты малины. Кисет с махоркой вынимает. И думает: — Вот будет крику, коль обнаружится внезапно, что лунный у малины привкус, что лунный у малины запах! Владимир Уфлянд, 1959.

* * *Я входил вместо дикого зверя в клетку,выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,жил у моря, играл в рулетку,обедал чёрт знает с кем во фраке.С высоты ледника я озирал полмира,трижды тонул, дважды бывал распорот.Бросил страну, что меня вскормила.Из забывших меня можно составить город.Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,надевал на себя что сызнова входит в моду,сеял рожь, покрывал чёрной толью гумнаи не пил только сухую воду.Я впустил в свои сны воронёный зрачок конвоя,жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;перешел на шёпот. Теперь мне сорок.Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.Только с горем я чувствую солидарность.Но пока мне рот не забили глиной,из него раздаваться будет лишь благодарность.1980 г.

Сегодня день памяти И. А.24.05.1940 — 28.01.1996

СумракМне скостят грехи не за давностью зим и лет,а за то, что крылья мои и во тьме легки...Я люблю бессильный и зябкий декабрьский свети вороний профиль рассветной моей тоски.Это сладко – плакать от скрипа родных дверей,узнавая в жалобе свой полуночный всхлип,и брести впотьмах гололёдом пустых аллей,где черны кораллы заборов и голых лип....Надломился в оттепель серый корявый наст.Настоялся воздух на травах – запоем пей.Янтарями полдень налился в Медовый Спас,да слетели листья в речную свою купель.Я была распутной, распущенной и лихой.Припухали губы – куда же ещё пьяней?..Но пришёл ко мне отпущением всех греховбесконечный сумрак томительных зимних дней...© Полина Орынянская, 2016

Декабри впадают в спячку,Я уже не замечаю,Как выходит снег на стачку —Я детей его качаю.Он гуляет где-то лесомЯрославским, вологодским,Снится юным поэтессам,Представляется им Бродским.Поэтессы тут же млеют,Но от снега — только слово.Канцелярским серым клеемНебо вымазано снова.Забастовка у метели.Беспризорные снежата,Вы, как бабочки в апреле,Между окнами зажаты.Снег, ну ты ведь не Иосиф,Лишь в Сибири ты глубокий.Бродский чаще видел осень,Зимы вновь твердят о Блоке.Где же где — мороз и солнце?Где же где он — день чудесный?Чтобы тень кидали сосныНа посёлочек прилесный.Льются тёмные аллеи,Плачут главные дороги.Дождь, как враг. И он болеетЗа команду безнадёги.Но художники и птицыРазузнали, что под вечерЗабастовка прекратится —Крыть метелям больше нечем.Вредность тоже в их породе,Пусть она и неуклюжа.Вон уже белеет, вроде,Замерзающая лужа.Это значит — всё успели.Хоть дождя немного жаль, но,Снег, чего ты, в самом деле?Выйди и зайди нормально

Стихотворение дняПридёт апрельПридёт апрель, когда придёт апрельДавай наденем старые штаны,Похожие на днища кораблей,На вывески диковинной страны.О, милый, милый, рыжий и святой,Приди ко мне в двенадцатом часу.Какая полночь, боже, как светло,Нарежем на дорогу колбасу,Положим полотенца под конец.Какое нынче утро нас свело!Орган до неба, рыжий органистИграй мне в путь, пока не рассвело.Так рано до трамваев и автоМы покидаем вялый городок,Та жизнь уже закончена,зато нас каменный ласкает холодок.Какое путешествие грозит,За чёрной речкой бледные поля,Там тень моя бессонная сквозит,Верни её — она жена твоя.Садись-ка, рыжий; в малый свой челнок,За чёрной речкой тьма и чёрный свет,За чёрной речкой там черным-черно,Что одному пути обратно нет.Я буду ждать вас, сколько надо ждать,Пока весло не стукнет по воде,Я буду слёзы жалкие глотатьИ привыкать к послушной глухоте!Но ты вернёшься, рыжий, словно пёс,Небесный пёс, карающий, гремя.«Я нёс её — ты скажешь, — слышишь, нёс,Но нет её и не вини меня».Тогда пойдём вдоль этих тяжких водТуда, где по рассказам свел господьЛюдей-енотов, ящеронарод И племя, пожирающее плоть.Евгений Рейн

Если б я была ручная – я бы грела и вела,но меня вода речнаяк дальним взорам призвала.Заколдованную щукуне лови среди зимы,деву тёплую нащупайв глубине холодной тьмы –алым маком расцветая,пей, что хочется устам.Если б я была земная –я бы верила цветам.Но за то скажи спасибо,что, раздевшись догола,уплыла на дно красивои с собой не забрала.#стихи

* * * Когда приходит Рим — в глухую полнощь, из полубреда, полуисступленья склубившись, на вокзал Термини бежит двойник мой в вылинявших шортах, и падает на лестнице Испанской, лоб расшибает с ходу о Трехлучье, как будто бы вослед легионеры идут и дышат в спину тяжело… О, Рим — ты мой классический диагноз: здесь золототорговец крови польской мне что-то лепетал про храмы инков, а толстая придурошная янки чесала «Вашингтаун» против шерсти за то, что так бездарно подражает колоннами и куполами, единственному граду всех времён. Рим, ты не можешь больше сниться, баста! Дразнить меня своею волчьей грудью, и примерять улыбку Мессалины к лицу дешевой заельцовской шлюхи, с которой, если было, то давно… Рим, я желал бы стать по праву крови Твоим волчонком, русским итальянцем — Ивановым, Брюлловым, Щедриным… А так, я убегаю от Трояна, от Пантеона, площадь Аргентины объять пытаюсь зреньем боковым… И падаю на площадь Карла Маркса, где ГУМ стоит картонною коробкой, где пахнет беляшами и бензином, и где строка бегущая по крыше мне предлагает средство от морщин.Станислав Михайлов

* * *Когда б я долго жил на свете,Должно быть, на исходе днейУпали бы соблазнов сетиС несчастной совести моей.Какая может быть досада,И счастья разве хочешь сам,Когда нездешняя прохладаУже бежит по волосам?Глаз отдыхает, слух не слышит,Жизнь потаенно хороша,И небом невозбранно дышитПочти свободная душа.Владислав Ходасевич, 1921 г.

ГостюВходя ко мне, неси мечту,Иль дьявольскую красоту,Иль Бога, если сам ты Божий.А маленькую доброту,Как шляпу, оставляй в прихожей.Здесь, на горошине земли,Будь или ангел, или демон.А человек — иль не затем он,Чтобы забыть его могли?Владислав Ходасевич, 1921

Морозный вечерМорозный вечер.Мосты в тумане. Жительницы гротана кровле Биржи клацают зубами.Бесчеловечен,верней, безлюден перекрёсток. Ротаматросов с фонарём идёт из бани.В глубинах ростра —вороний кашель. Голые деревья,как лёгкие на школьной диаграмме.Вороньи гнёздачернеют в них кавернами. Отрепьяшвыряет в небо газовое пламя.Река — как блузка,на фонари расстёгнутая. Садикдворцовый пуст. Над статуями кровелькурится люстралуны, в чьём свете император-всадниксвой высеребрил изморозью профиль.И барку возлеодним окном горящего Сенататяжёлым льдом в норд-ост перекосило.Дворцы промёрзли,и ждёт весны в ночи их колоннада,как ждут плоты на Ладоге буксира.Иосиф Бродский, 1970

Роттердамский дневникIДождь в Роттердаме. Сумерки. Среда.Раскрывши зонт, я поднимаю ворот.Четыре дня они бомбили город,и города не стало. Городане люди и не прячутся в подъездево время ливня. Улицы, домане сходят в этих случаях с умаи, падая, не призывают к мести.IIИюльский полдень. Капает из вафлина брючину. Хор детских голосов.Вокруг — громады новых корпусов.У Корбюзье то общее с Люфтваффе,что оба потрудились от душинад переменой облика Европы.Что позабудут в ярости циклопы,то трезво завершат карандаши.IIIКак время ни целебно, но культя,не видя средств отличия от цели,саднит. И тем сильней — от панацеи.Ночь. Три десятилетия спустямы пьём вино при крупных летних звёздахв квартире на двадцатом этаже —на уровне, достигнутом ужевзлетевшими здесь некогда на воздух.Иосиф Бродский, 1973