Гид78 Экскурсии по СПб

Рабочий день Екатерины II отличался регулярностью и распорядком. При этом, держа у себя в руках все рычаги управления государством, императрица никогда не забывала о том, что она женщина. Рассказывает историк С. Н. Шубинский: «В двенадцать часов прием {Екатерины II} прекращался {она была на ногах с 6 -7 часов утра и до полудня успевала поработать с бумагами, написать письма и принять статс-секретарей}, и к императрице входил ее старший парикмахер Козлов, чтобы причесать ей волосы по старинной моде, с небольшими буклями позади ушей.  Затем Екатерина направлялась в парадную уборную, где все, докладывавшие в этот день, дожидались ее. Кроме них, сюда собирались великие княжны и некоторые приближенные для утреннего приветствия. Здесь же находились четыре камер-юнгферы, прислуживавшие государыне при туалете. Одна из них, Алексеева, подавала кусочек льду, которым императрица терла лицо, может быть, в доказательство, что она не употребляет никаких притираний; другая, Палакучи, накладывала ей на голову флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали булавки. Туалет этот продолжался около четверти часа, и в течение этого времени государыня разговаривала с присутствовавшими; потом, раскланявшись, она шла в сопровождении камер-юнгфер в спальню, где при помощи их и своей любимицы камер-фрау М.С. Перекусихиной одевалась в шелковое платье, большею частью сшитое фасоном, называвшимся молдаванским: верхнее было лиловое или дикое, а под ним белое, без всяких орденов; в праздники же надевалось затканное парчовое платье с тремя звездами: андреевскою, владимирскою и георгиевскою. До обеда, который назначался в два часа, императрица снова занималась. К обеду в будние дни приглашались только самые близкие лица; он продолжался не более часа. <...>После обеда все немедленно разъезжались, а государыня удалялась в спальню, где кто-нибудь из приближенных читал ей иностранную почту или книги, а она в это время делала слепки с камей, которые очень любила и собирала, или вязала из шерсти на длинн

После трагической гибели отца Александр III тотчас сломал своей могучей рукой сложившийся порядок управления государством. Свидетельствует двоюродный брат императора в. кн. Александр Михайлович (Сандро):«Государь вступал на престол предков, готовый к борьбе. Он слишком хорошо знал придворную жизнь, чтобы не испытывать презрения к бывшим сотрудникам своего отца... Император Александр III считал, что большинство русских бедствий происходило от неуместного либерализма нашего чиновничества и от исключительного свойства русской дипломатии поддаваться всяким иностранным влияниям.Через 24 часа после погребения Александра II, Александр III особым манифестом дал перечень намеченных им реформ. Многое подлежало коренному изменению: методы управления, взгляды, сами сановники, дипломаты..., министры были уволены в отставку, а их заменили люди дела, взятые не из придворной среды, что вызвало немедленно возмущение в петербургских аристократических салонах.— Наступили дни черной реакции — уверяли безутешные сторонники либеральных реформ, но биографии новых министров, казалось бы, опровергали это предвзятое мнение. Князь Хилков, назначенный министром путей сообщения, провел свою полную приключений молодость в Соединенных Штатах, работая в качестве простого рабочего на рудниках Пенсильвании. Профессор Вышнеградский — министр финансов — пользовался широкой известностью за свои оригинальные экономические теории. <...>С. Ю. Витте, бывший скромным чиновником управления Юго-Западных железных дорог, обязан был своей головокружительной карьерой дальнозоркости Императора Александра III, который, назначив его товарищем министра, сразу же признал его талант.Назначению Гирса, тонко воспитанного, но лишенного всякой инициативы человека, на пост министра иностранных дел вызвало немалое удивление как в России, так и за границей. Но Александр III только усмехался. Охотнее всего он предпочел бы быть самолично русским министром иностранных дел, но так как он нуждался в подставном лице, то выбор его п

О том, что роднило философа Соловьева с композитором Вагнером, рассуждает Елизавета Алексеевна Нарышкина: «Соловьев обладал замечательной внешностью: его бледное с правильными чертами лицо обрамляли густые вьющиеся черного цвета волосы, у него был лоб мыслителя, темно-голубые глаза, а широкие брови почти прямой линией разделяли верхнюю и нижнюю часть лица. Верхняя часть лица была так безупречна, что непроизвольно вспоминался образ Спасителя, он мог бы быть моделью художника; в нижней же части проступала какая-то неприятная чувственность, которую не смогла скрыть даже волнистая борода. Странным образом борода выпирала вперед, а когда Соловьев смеялся, смех его, который часто называли ребяческим и заразительным, казался мне порой несколько отталкивающим и грубоватым.  Это лицо полностью соответствовало его сущности, поскольку Соловьев был исполнен как мистического идеализма, с одной стороны, так и грубого материализма, с другой. <...> Он как раз стал профессором богословия и философии, его талантливые лекции притягивали толпы студентов со всех факультетов, будоражили молодые умы и будили массовый интерес к чистой мыслительной деятельности.  Мы слушали его лекцию при вступлении в должность профессора университета и усердно посещали его курс лекций, который он вскоре начал читать в Соляном городке... На них он говорил о философско-теологических вопросах и закончил определением понятия «Богочеловек».  Соловьев производил огромное впечатление, публика толпами шла на его лекции. <...> Во всех его философских докладах притягивали несравненная красота и ясность изложения, но это впечатление исчезало, как только он касался теологических понятий. <...> Думается, что содержание лекций Соловьева для большей части слушателей было непонятным, но они испытывали чувство духовного подъема, приобщения к сфере высокого и находились под впечатлением, сходным с тем, которое в свое время возникало у слушателей от музыки Вагнера.» (Е. А. Нарышкина. «Под властью трех царей»)

Самообман в канун революции. Как Николай II и императрица Александра Федоровна отказывались верить, что потеряли поддержку народа. Свидетельствует посол Третьей Французской республики в Российской империи Морис Палеолог:«Около месяца тому назад великая княгиня Виктория Федоровна, супруга великого князя Кирилла, была принята императрицей и, чувствуя ее менее обыкновенного замкнутой, рискнула заговорить с ней о больных вопросах:  - С болью и ужасом, – сказала она, – я констатирую всюду распространенное неприязненное отношение к вашему величеству.  Императрица прервала ее: - Вы ошибаетесь, моя милая. Впрочем, я и сама ошибаюсь. Еще совсем недавно я думала, что Россия меня ненавидит. Теперь я осведомлена. Я знаю, что меня ненавидит только петроградское общество, это развратное, нечестивое общество, думающее только о танцах и ужинах, занятое только удовольствиями и адюльтером, в то время как со всех сторон кровь течет ручьями... кровь... кровь... Она как будто задыхалась от гнева, произнося эти слова; она вынуждена была на мгновение остановиться. Затем она продолжала:- Теперь, напротив, я имею великое счастье знать, что вся Россия, настоящая Россия, Россия простых людей и крестьян – со мной. Если бы я показала вам телеграммы и письма, которые я получаю ежедневно со всех концов империи, вы тогда увидели бы. Тем не менее, я благодарю вас за то, что вы откровенно поговорили со мной. Бедная царица не знает, что Штюрмеру (бывшему министру иностранных дел – прим.) пришла в голову гениальная мысль, подхваченная и развитая Протопоповым (министром внутренних дел – прим.), заставлять через «охранку» отправлять ей ежедневно десятки писем и телеграмм в таком стиле:«О, любезная государыня наша, мать и воспитательница нашего обожаемого царевича!... Хранительница наших традиций!... О, наша великая и благочестивая государыня!... Защити нас от злых!... Сохрани нас от врагов... Спаси Россию»... На этих днях ее сестра, вдова великого князя Сергея, игуменья Марфо-Мариинской обители, нарочно

Как Суворова провожали в последний путь. Свидетельствует графиня Головина:«Быстрое и победоносное шествие наших войск, по-видимому, достигало своей цели и предуготовляло спасение Европы, но венский кабинет парализовал последствия этого славного похода. Австрийская армия, под предводительством эрцгерцога Карла, не присоединилась к генералиссимусу князю Суворову, согласно установленному плану военных действий. Император не мог перенести этого уклонения от принятых обязательств и велел нашей армии возвратиться к русской границе. Князь Суворов заболел на обратном походе и, благодаря несчастному характеру императора, подвергся его немилости. Суворов привезен был в Петербург и, согласно приказанию, поместился в самой отдаленной части города, а не в приготовленных для него апартаментах во дворце. Гнев императора усилил болезнь Суворова и свел его в могилу. Он умер весной 1800 г. и был погребен в Невской лавре со всеми воинскими почестями. Погребальное шествие прошло мимо моего дома. Никогда зрелище не было для меня более трогательно. На лицах всех военных запечатлено было выражение самой глубокой горести. По тротуарам улиц толпились люди всех слоев общества, и многие из них становились на колена. Император следовал за церемонией в продолжение некоторого времени. По окончании обычных молитв надо было нести гроб в церковь, куда вела очень узкая лестница. Придумывали, как бы устранить это неудобство. Тогда гренадеры, служившие под командой Суворова, подняли гроб, поставили его себе на «головы и, при возгласе: «Суворов должен везде пройти!» снесли его до места назначения.»(В. Н. Головина. «Записки»)На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет А. В. Суворова. 1750 г.

«Талантливый переводчик Гомеровой «Илиады» Е. И. Костров был большой чудак и горький пьяница. Все старания многочисленных друзей и покровителей поэта удержать его от этой пагубной страсти постоянно оставались тщетными. Императрица Екатерина II, прочитав перевод «Илиады», пожелала видеть Кострова и поручила И. И. Шувалову привезти его во дворец. Шувалов, которому хорошо была известна слабость Кострова, позвал его к себе, велел одеть на свой счет и убеждал непременно явиться к нему в трезвом виде, чтобы вместе ехать к государыне. Костров обещал; но когда настал день и час, назначенный для приема, его... нигде не могли найти.Шувалов отправился во дворец один и объяснил императрице, что стихотворец не мог воспользоваться ее милостивым вниманием по случаю будто бы приключившейся ему внезапной и тяжкой болезни. Екатерина выразила сожаление и поручила Шувалову передать от ее имени Кострову тысячу рублей.Недели через две Костров явился к Шувалову.– Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, – сказал ему с укоризною Шувалов, что ты променял дворец на кабак?– Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, – отвечал Костров, – право, не променяете его ни на какой дворец!»(В. П. Гаевский. «Сочинения Кострова». Журнал «Современник», № 8 за 1850 год)

О том, как супруга «генерала от медицины» лечила Николая I заговоренным платком, рассказывает дочь скульптора и медальера графа Федора Толстого Мария Каменская:«С Анной Николаевной Рускони, в молодые еще годы, приключилось странное обстоятельство, которое имело влияние на всю ее остальную жизнь. У мужа ее {Ф. О. Рускони — генерал-штаб-доктора, лейб-хирурга, занимавшего должность вице-директора Медицинского департамента Военного министерства} был друг старичок, тоже доктор медицины, который всю жизнь свою собирал симпатические средства {средства народной медицины} от разных болезней и между делом лечил ими очень удачно… Так вот этот старичок, ...чувствуя приближение смерти, форменным завещанием оставил молодой жене друга своего все собранные им «симпатические средства», прося ее продолжать его дело. Внизу на завещании... было помечено, что в тот миг, когда она узнает, что из него вылетел последний вздох, симпатическая сила перейдет в нее — Анну Николаевну Рускони, и она может сейчас же начать успешно лечить страждущих завещанными ей им средствами; что за лечение ни с кого денег брать нельзя и передавать при жизни кому-нибудь способ, которым лечишь, тоже нельзя, иначе лечение будет недействительно…С благодарностью и верою приняла молодая женщина завещанное ей другом мужа наследство и после смерти его принялась сама за лечение.Двадцати девяти лет Анна Николаевна овдовела и перешла жить к другу своего детства, графине Васильчиковой, которая была замужем за графом Ларионом Васильевичем Васильчиковым, тем самым, что носил в то время прозвища «царева друга», данное ему будто бы за то, что он один из всех сановников говорил государю Николаю Павловичу правду в глаза…В доме Васильчиковых Анна Николаевна продолжала лечить «симпатическими средствами» и даже прославилась успешным лечением «рожи» {инфекционного заболевания кожи} посредством сухого платка или полотенца, взятого у больной особы. Этот платок Анна Николаевна «заговаривала», складывая какими-то мудреными складками в к

У Николая II никогда не было личного секретаря. Почему? На этот вопрос отвечает начальник дворцовой канцелярии последнего русского императора Александр Мосолов:«Он {Николай II} так ревниво относился к своим исключительным правам, что собственноручно запечатывал конверты с собственными повелениями. Он доверял слуге эту примитивную работу только в том случае, если был очень занят. А слуга был обязан предъявить запечатанные конверты, дабы хозяин мог убедиться, что тайна его переписки не нарушена. <...> Официальные документы, письма не слишком частного характера составлялись, конечно, третьими лицами. Танеев писал рескрипты на награды сановникам. Министр двора готовил официальные письма членам царской семьи. Корреспонденцией с иностранными монархами занимался министр иностранных дел – и так далее.Но были и другие задачи, которые мог выполнять личный секретарь самодержца, – например, готовить отчеты, подписывать важные бумаги, следить за делами особой важности, принимать корреспонденцию и тому подобное. Дел было достаточно, чтобы загрузить работой трех доверенных секретарей.Но в этом-то и состояла проблема. В дела пришлось бы посвящать третье лицо, а царь не мог доверять свои мысли чужому.Существовала еще одна опасность – секретарь мог превысить свои полномочия: навязывать свои собственные идеи, пытаться влиять на своего государя. Влиять на человека, который не хотел советоваться ни с кем, кроме своей совести. Даже мысль об этом могла повергнуть Николая II в ужас!В этом царя поддерживал министр двора, поскольку Фредериксу {занимавшему этот пост} было бы неприятно видеть третье лицо между ним и монархом.У императрицы был личный секретарь, граф Ростовцев; у царя не было никого!Он хотел быть один.Один на один со своей совестью.»(Александр Мосолов. «При дворе последнего царя»)

О том, как русское гостеприимство может разочаровать французского путешественника и о специфике местного образования, размышляет Ж.-Ф. Ансело, «прорубивший окно» в Россию» через 22 года после заграничного похода русский войск в Париж: «Нет никого гостеприимнее русского дворянина. Он ищет знакомства с иностранцами, особенно с французами, но здесь, как и всюду, нельзя доверяться внешним знакам внимания, которые суть лишь показная любезность.  Иностранец должен остерегаться расточать свои чувства, так как, если он доверится многочисленным проявлениям дружбы, его ждут тяжкие разочарования. Русский начинает с того, что объявляет себя вашим задушевным другом, затем вы становитесь просто знакомым, а в конце концов он перестает с вами здороваться. Во Франции мы всегда с удивлением отмечали, как свободно русские говорят на чужом для них языке, но, оказывается, все дело в системе образования. С самого нежного возраста дети слышат французскую речь. Как только они подрастают и начинают заниматься, их поручают попечению француза-учителя. <...>  В Петербурге немало пансионов; они заведены и управляются французами. Преподаватели, обучающие детей, образцы, которым их учат подражать, мысли, сообщаемые юным умам, — все французское. Наша национальная гордость должна быть польщена этой честью..., но..., не найдем ли мы в ней грубейших изъянов? <...>  ...Могут ли иностранные преподаватели привить своим ученикам любовь к их стране? Могут ли они образовывать русских? Не думаю, и полагаю, что настоящий патриотизм можно найти только в народе. Кажется, правительство задумалось над этим, и сейчас говорят о предстоящем учреждении императорских школ, где обучение будет сообразовываться с нравами, законами и установлениями страны. <...>   ...Я должен признать, что французскому путешественнику приятно обнаружить за семьсот лье от родины манеры, язык и даже шутки Франции. Но за этим ли ехал я в Россию? Глядя на этих офранцузившихся русских, я столько раз восклицал вместе с Беранже: Люблю, чтоб рус

Какие только сувениры не везут из Петербурга!Пресловутые магнитики, тарелочки и брелоки остались трофеями самых неискушенных.  «Люди с фантазией» вкладываются в покупку Адмиралтейства, выполненного из безе и сливок. Или соблазняют на Миллионной дворовых котов, делая им непристойные «предложение об эмиграции»... Это ведь мечта жизни – стать заводчиком «новой пушистой породы» от предка, рожденного в подвалах Эрмитажа.  Более практичные, но не менее «продвинутые» туристы, прихватывают булыжник с петербургской мостовой, собирают «лего» из кирпичей дореволюционного доходного дома.  Вот именно для них, для этих тонких и понимающих ценителей строгого северного стиля сделали уникальное предложение сувенирщики из Ораниенбаумского парка. Теперь в их ларьке можно купить оригинальный петербургский поребрик! Причем недорого – такой сувенир обойдется дешевле обеда на двоих в топовом ресторане уровня «Birch». Подарочная упаковка, ленточки гламурных цветов и банты на выбор гарантируются!  Поребрик компактный, вес небольшой – до 15 кг. С покупкой, правда, рекомендуют не тянуть – предложение ограничено!

«Петербургский свет представлял собою добровольную тюрьму». Об изолированности от окружающего мира высшей родовой аристократии рассуждает граф Алексей Игнатьев: «Присмотревшись постепенно со стороны к жизни царской семьи, я понял, что все там прежде всего помирают от скуки, будучи отгорожены от жизни непроницаемой стеной. Я понял то наслаждение, с которым вдовствующая императрица Мария Федоровна, родом датчанка, освобождала себя ежегодно на несколько недель от «русского плена», чтобы иметь возможность побегать на свободе по магазинам своего родного Копенгагена. Царская семья была резко отделена даже от высшей петербургской знати. Несколько более открыто жили «малые дворы», то есть дворы великих князей и княгинь. Каждый из них имел собственную свиту: управляющего двором – генерала, адъютантов, фрейлин из великосветских барышень и толпу лакеев и низших служащих. Как фрейлины, так и лакеи в парадных случаях носили цвета, присвоенные двору. У Владимира был малиновый цвет, у Константина – желтый, у Ксении – розовый и т. д. <...> {Высший свет} ...был... отгорожен крепкой стеной от всего, что считалось недостаточно знатным. Самыми недоступными в этом свете являлись «доморощенные лорды» с их дамами, как Белосельская, родом американка, Трубецкая, Орлова, Бобринская, говорившие по-русски или с природным или со специально привитым английским акцентом. <...> ...Во время коронации в Москве, увидев в обеденном меню название жаркого,... {они} как подлинные иностранки попросили объяснить им – что бы это значило? <...> Существовало общество «второго сорта», более смешанное, составленное из офицеров вторых полков и семейств чиновников всех ведомств. Постепенно в это общество влились финансовые и промышленные тузы... <...> Высший петербургский свет знал об интеллигенции, которой была так богата наша северная столица, только понаслышке, и я помню, что посещение графиней Ферзен, урожденной Долгоруковой, пьес Чехова было воспринято окружающей средой как верх вольнодумства. Правящий петер

Всё мне видится Павловск холмистый, Круглый луг, неживая вода, Самый томный и самый тенистый, Ведь его не забыть никогда. Как в ворота чугунные въедешь, Тронет тело блаженная дрожь, Не живешь, а ликуешь и бредишь Иль совсем по-иному живешь. Поздней осенью свежий и колкий Бродит ветер, безлюдию рад. В белом инее черные елки На подтаявшем снеге стоят. И, исполненный жгучего бреда, Милый голос, как песня, звучит, И на медном плече Кифареда Красногрудая птичка сидит. А. А. АхматоваОсень 1915, Царское СелоВсё мне видится Павловск холмистый, Круглый луг, неживая вода, Самый томный и самый тенистый, Ведь его не забыть никогда. Как в ворота чугунные въедешь, Тронет тело блаженная дрожь, Не живешь, а ликуешь и бредишь Иль совсем по-иному живешь. Поздней осенью свежий и колкий Бродит ветер, безлюдию рад. В белом инее черные елки На подтаявшем снеге стоят. И, исполненный жгучего бреда, Милый голос, как песня, звучит, И на медном плече Кифареда Красногрудая птичка сидит. А. А. АхматоваОсень 1915, Царское Село

В обычном доходном доме на Фонтанке Провидение причудливо сплело судьбы декабриста Муравьева, поэта Батюшкова и художника Кипренского. Речь идет о доме №25, что расположен в самом центре квартала, что между Невским проспектом и Итальянской улицей. Здание прежде всего известно тем, что именно здесь у «беспокойного Никиты», как охарактеризовал идеолога Северного общества Никиту Муравьева Пушкин, происходили заседания декабристов. Краевед А. Г Яцевич рассказывает: «Здание это было выстроено в последние годы XVIII века купцом Андреем Кружевниковым и было приобретено от него Катериной Федоровной Муравьевой, матерью декабриста, в октябре 1814 <...> Среди лиц, подолгу проживавших в этом гостеприимном доме на Фонтанке, надо отметить известного поэта Константина Батюшкова, племянника Михаила Никитича Муравьева {отца декабристов Никиты и Александра Муравьевых}. В одном своем стихотворении Батюшков вспоминал свое пребывание в этом доме летом 1814 г., по возвращении из похода: Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,Когда волненьями судьбиныВ отчизну брошенный из дальних стран чужбины, Увидел, наконец, адмиралтейский шпиц,Фонтанку, этот дом и столько милых лиц.Для сердца моего единственных на свете. Но этот дом на Фонтанке, видевший поэта в лучшие дни его жизни, раскрыл перед ним свои двери и в печальный май месяц 1823 г., когда Батюшков, потеряв рассудок (это была наследственная фамильная болезнь), был привезен в тяжелом состоянии к Катерине Федоровне, принявшей его с материнской нежностью.  Относившийся к ней, в свои светлые дни, с сыновней преданностью, больной Батюшков ее возненавидел, как возненавидел и дичился всех своих друзей. Для него пришлось нанять особую дачу (Аллера) на Черной речке, где Батюшков и любил гулять в одиночестве по небольшому садику. Очевидно, тесная дружба, в свое время, с поэтом привела в дом Муравьевой известного художника Кипренского, о портретах которого Батюшков сказал, что они полны такой жизни и истины, что «им не достает лишь речи»... <...> На

Фрейлина супруги Александра I графиня Роксана Эдлинг была беспощадна в оценке моральных качеств младшего брата императора Константина Павловича:«С колыбели он воспитывался вместе со старшим братом, и, несмотря на полную противоположность в нраве, они были очень между собою дружны. Александр имел к нему настоящую слабость...; Константин... по отношению {к Александру}... усвоил себе образ действий, в котором выражалось не столько братское чувство, как благоговение к его царскому достоинству.С 18-тилетнего возраста он любил окружать себя посторонними людьми и искал посторонних развлечений. Приятели или, вернее, льстецы его были люди без правила и без нравственной выдержки, и он нажил себе общую... ненависть и презрение. В первые годы царствования Александра одна из его оргий сопровождалась плачевными последствиями. Публика пришла в ужас, и сам Государь вознегодовал до того, что повелел нарядить самое строгое следствие, без всякой пощады его высочества... {Речь идет о трагическом случае группового изнасилования француженки Аражуо, отказавшей во взаимности Константину Павловичу. После надругательства Аражуо скончалась}.Однако удалось «ублажить» родителей потерпевшей жертвы и, благодаря посредничеству Императрицы-матери, постарались покрыть случившееся забвением. Но общество не было забывчиво, и великий князь, не лишенный прозорливости, «читал» себе осуждение на лицах людей, с которыми встречался. Это жестоко его обижало, и он, в свою очередь, возымел настоящее отвращение к стране своей.Живой образ злосчастного отца своего, он, как и тот, отличался живостью ума и некоторыми благородными побуждениями; но в то же время страдал полным отсутствием отваги, в физическом и нравственном смысле и не был способен сколько-нибудь подняться душой над уровнем пошлости. Он постоянно избегал опасности и в виду ее терялся совершенно, так что его можно было принять тогда за виноватого или умоповреждённого. Так точно, приехав в Петербург в 1812 году, он только и твердил, что об ужасе, котор

«На одном из эрмитажных собраний Екатерина II за что-то рассердилась на Нарышкина и сделала ему выговор. Он тотчас же скрылся.  Через некоторое время императрица велела дежурному камергеру отыскать его и позвать к ней. Камергер донес, что Нарышкин находится на хорах между музыкантами и решительно отказывается сойти в залу. Императрица послала вторично сказать ему, чтобы он немедленно исполнил ее волю. «Скажите государыне, – отвечал Нарышкин посланному, – что я никак не могу показаться в таком многолюдном обществе с «намыленной головой»».(Исторический анекдот) На иллюстрации: Неизвестный художник XVIII века. Портрет обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина.