Гзом

«Матушка-земля» как tradwife-ассамбляжКак изумительно устроен и функционирует язык, лучше всего видно на примере плохих текстов, написанных на нём. Текст «Матушка-земля» Петра Андреева, ныне исполняемый певицей Татьяной Куртуковой, в моём понимании — ошеломляюще плохой текст. Давайте сразу расставлю точки над i: это моё оценочное суждение. И рассуждаю я именно о тексте, не о позиции и не об интенции автора и не о песне как о целостном произведении. А плох текст с точки зрения того, как организовано его внутреннее пространство, образная система, лексико-стилистический пласт, как тщится он имитировать фольклор, какие грамматические и синтаксические сбои в нём происходят. Это даже не что-то из репертуара советского фольклорного ансамбля — просто плохо сшитый, нарративно и синтаксически, вербальный сарафан, как если бы его выкраивал скверно оттюненный ИИ из отдельных клише и формул. И вместе с тем мне абсолютно понятно, почему песня популярна, почему она работает — про это будет чуть-чуть в конце поста.Кто не слышал, вот:Полевых цветов веночек,В утренней росе цветок,Соловья запев-свисточек,Сок берёзовый глоток.Тишины послушать вволю,По тропинке в лес густой,Поболтать с берёзкой вдовольПро него и про любовь.Припев:Матушка-земля,Белая берёзонька.Для меня — Святая Русь,Для других — занозонька.Сколько мне ещё годочковУ кукушки поспрошать,Про любовь свою девичьюНа ромашке погадать?Ключевой воды студёной,В сотах свежего медку.В чистом поле тёмной ночью,В небе звёздном утону.• Песня сильна своим внутренним напряжением (между куплетами и припевом) и тем, как оно разрешается; я даже не беру здесь исполнительский этос и музыку — они, само собой, вносят свою лепту в суггестивность вещи. Возможно, контраст усиливается как раз тем, что, в противоположность припеву, куплетная часть сделана крайне небрежно, уплощённо, без понимания фольклорной образности, как спонтанный ассамбляж всего, что вспомнилось и попалось под руку.• Первое, что бросается в глаза, — плотность диминутивов: «вено

«Втрескаться в краша» — плеоназм или норм?Была (возможно, и есть, и выступает до сих пор, и процветает) такая исполнительница Milana Star, которая выпустила в 2023 году трек со следующими словами:А я крашу губы, глупо втрескалась в краша.Залипла в его фото, как в ложке манная каша.Поначалу я заключил, что это плеоназм, с усилением семантики существительного за счёт избыточного языкового репертуара. Ну, казалось бы, «краш» уже объект влюблённости, тот, в кого уже влюбились, втрескались, так? Да, но не совсем.«Краш» в узусе русскоязычной интернет-речи никак не нейтральная лексема. Она мало того что относится к определённому социолекту, коннотативна и не эквивалентна нейтрально-формальному «предмету чувств» или «объекту влюблённости», так ещё и служит маркером социального и эмоционального регистров. Произнося «мой краш», говорящий/говорящая не просто называет предмет своих чувств, но и помещает свой речевой акт в определённый фрейм: со встроенными публичностью, иронией, презумпцией «Я знаю, что это заочное, парасоциальное чувство, чуть-чуть смешное, как бы не всерьёз». Попутно лексема задаёт защитную дистанцию: чувство озвучивается, однако предполагает отстранённость, не-тотальность («У меня пять крашей на неделе!..»).«Втрескаться» из совершенно другого разряда: лексически, стилистически, с точки зрения фреймирования ситуации. Разговорное, бытовое, эмоционально перегруженное, сниженное, также ироничное, однако с утратой той самой безопасной дистанции. Напротив, здесь происходит её, дистанции, срыв — внезапный, с потерей контроля, это ближе к ‘falling in love with smb.’, только ещё экспрессивнее. «Втрескаться» — глагол средневозвратного залога, предполагающий, что субъект оказывается в изменённом состоянии без прямого внешнего каузатора, с полным или частичным снятием агентности, вдобавок с возможным оттенком нежелательности такого состояния («Угораздило ж!»). Если «краш» ещё может быть предметом выбора, то «втрескаться» выбора не даёт совершенно.И «втрескалась в краша»

(Начало в предыдущем посте.)Каноничный агенс предполагает интенциональность, контроль, волитивность. «Наводить» исходно — глагол с сильным, явно подразумеваемым агенсом (ср. с «наводить прицел» — целенаправленное действие). Но в конструкции «наводить грусть» агентивность ослаблена или скорее даже фиктивна: мальчишки не ставят себе целью вызвать грусть, они не контролируют процесс во внутреннем мире экспериенцера — того, кто претерпевает состояние, в нашем случае — лирического героя песни. Возникает зазор между формальной синтаксической ролью (полноценный агенс, «мальчишки», в позиции подлежащего при активном переходном глаголе) и семантической реальностью (это скорее непроизвольный каузатор, или, в терминологии Падучевой, Стимул). Соответственно, «на меня» — формально адресат направленного действия (цель наведения), а «грусть» — пациенс, она с точки зрения формальной структуры предложения будто бы подвергается воздействию — «наводят (что?) грусть». Но семантически «меня» — это именно экспериенцер, а «грусть» — испытываемое (≈ «Я испытываю грусть из-за мальчишек»). Конструкция совмещает эти две роли: грамматически «я» (в косвенной форме, «меня») — цель направленного действия, выраженная как приглагольное предложно-падежное дополнение с объектно-направительным значением, семантически же — субъект переживания.Между прочим, само предложное управление с инверсией («Наводят на меня грусть» → «На меня наводят грусть») подчёркивает именно семантику мишени, что усиливает образ пассивного претерпевания из-за воздействия извне, в духе «Грусть наведена на меня, как прожектор или артиллеристское орудие».Ещё «наводить» в ряду глаголов той же категории — «вселять», «внушать» и др. — выделяется тем, что сохраняет наиболее яркую пространственную метафоричность и наиболее сильно приписывает агенсу интенциональность, намеренность, что делает конструкцию «мальчишки сидят <...> наводят грусть» ещё выразительнее: она ставит бездеятельных мальчишек в позицию целенаправленных «наводчиков»

Песня «В краю магнолий» (1980 г., музыка Александра Морозова, слова Юрия Марцинкевича) примечательна много чем. Но мне не давали покоя вот эти две строчки:Сидят мальчишки на забореИ на меня наводят грусть.То ли, мнилось мне, с ними что-то не так, то ли, напротив, всё так, однако тогда нечто важное от меня ускользает. И что же? Разобрался.Уже в первом приближении видно: перед нами силлепсис. Намеренный он или нет, другой вопрос. Но по замыслу ли автора слов, вопреки ли ему он работает.Напомню:Силлепсис — грамматико-стилистическая фигура, в которой один и тот же элемент конструкции одновременно относится к двум или нескольким словам, но связь с ними оказывается не вполне однородной, грамматически и/или семантически.Глагольные группы «сидят» и «наводят грусть» относятся к общему подлежащему «мальчишки» и грамматически выступают в качестве однородных членов предложения.Теперь — как эти две предикативные единицы устроены и как взаимодействуют.«Сидеть» — глагол непредельный (atelic), обозначающий по вендлеровской классификации стативность, а точнее даже, позиционный статив: ситуацию, не предполагающую ни внутреннего предела, ни изменения состояния, ни даже затраты энергии в строгом смысле, хотя, в отличие от «знать» или «весить», минимальное физическое усилие ради поддержания позы подразумевается; как следствие, здесь возможна и агентивная интерпретация, благо сидят в том числе и намеренно. Основная акциональная характеристика глагола здесь — активно-стативная: субъект контролирует позу, способен встать (controllable state). И в конструкции «сидят мальчишки» эти самые «мальчишки» — определённо агенс, они таки совершают действие сами.А следующая единица куда занимательнее!«Наводить грусть на к.-л.» — аналитический каузатив эмоционального состояния: Verb + Noun (эмоция) + Preposition («на») + Object/Accusative», где глагол выступает не в прямом лексическом значении, а как каузативный оператор (описывает то, что служит причиной). Грамматически это модель продуктивная, впроче

Друзья, на всякий случай: предыдущий пост («Слом авункулата в русском матерном») — первоапрельский и прежде всего, по крайней мере по моему замыслу, самоироничный, с подтруниванием над моей тягой зарываться в акциденции и бизаррески. Ежели кого огорчил всплеск моего дебильного специфического чувства юмора, простите великодушно! Впервые за несколько лет решил пошутить на 1 апреля — возможно, отвык. Но надеюсь всё же, что повеселил вас.Но самое страшное здесь другое: остальные мои посты не шутка.

Слом авункулата в русском матерномВы наверняка знаете, а если не знали, то сейчас узнаете присказку:Шёл бы, дядя, на хуй глядя.Казалось бы, перед нами рядовая, пусть и обсценная, формула-отсылка, типичная для русского фольклора; часто, но не обязательно подобные были предназначены для изгнания нечисти. Однако при ближайшем рассмотрении за ней угадывается сжатая модель конфликта родственных отношений, для анализа которого требуется аппарат социальной антропологии наравне с лингвистическим. Давайте-ка разберёмся.«Дядя» — главная фигура формулы. В русской терминологии родства «дядя» — термин структурно амбивалентный: это и дядя по отцу, и дядя по матери, и, в расширительной трактовке, вообще любой взрослый мужчина. Впрочем, именно эта неразличённость усиливает драматургию конструкции: фольклор словно бы фиксирует фигуру мужчины, чья родственная позиция не уточнена, а значит, потенциально оспариваема.«Шёл бы» — дисмиссив, в синтаксическом же смысле глагольная единица с оптативной, желательной модальностью, где очевиден контраст между уровнем выражения и уровнем интенции. Формально дядю не выгоняют — ему столь же мягко, сколько и настойчиво предлагают удалиться. Хотя мягкость эта травестийная, сопряжённая с инвективой. Причём, заметим, с дядей не разрывают отношения — ему лишь указывают (sic!) более подходящую ему позицию в структуре родства. Или: «Тебе здесь не место, ты принадлежишь другому месту, с другими валентностями отношений».«На хуй глядя» — ха, тут-то начинается самое затейливое.В классическом авункулате — поклон нашим классикам Радклифф-Брауну (справедливости ради, само явление было известно науке и до него), Леви-Строссу и присным — существует фундаментальное напряжение: дядя по матери обладает авторитетом для детей сестры, тогда как отец — зачастую фигура аффективная, фактически же второстепенная.Фаллическое в нашей формуле не диффамация в чистом виде: в первую очередь в ней закодирован индексальный знак патрилинейности. Фаллос ⇔ отцовская линия ⇔ линия биол

Как «согласен» стал «согл» и перестал быть собойНаверняка вы встречали или даже сами употребляете (аз грешный, употребляю) языковую единицу «согл». Лексема эта, как легко догадаться, образована усечением от «согласен»/«согласна», используемых как реакция-подтверждение. Бытует также вариант «соглы» — о нём чуть позже.На первый взгляд перед нами тривиальная графическая аббревиация — того же характера, что «пжлст» (от «пожалуйста») и «вью» (от «интервью»). Но механика деривации у «согл» устроена иначе — интереснее: при усечении произошла категориальная перекодировка, и перед нами совсем другая единица языка.Исходная форма «согласен» — краткое прилагательное, принадлежащее к закрытому классу предикативных форм — наряду с «рад», «должен», «намерен», «склонен» и др. Такие формы утратили связь с производящим полным прилагательным, употребляются только предикативно и тяготеют к модальной и/или перформативной семантике; сказать «Я согласен» — значит совершить действие, а именно выразить согласие или, реже, дать санкцию, т. е., как нынче ещё говорят, аппрувнуть или окнуть. В то же время «согласен» — как и «согласны», «согласна», «согласно» — сохраняет грамматические свойства краткого прилагательного: согласование с подлежащим по роду и числу, собственные модели управления («согласен с» + Тв. п., «согласен на» + Вин. п., «согласен» + инфинитив), способность встраиваться в предложения с подлежащим и глагольной связкой («Я согласен», «Она была согласна»).У «согл» ничего подобного нет. В случае с ним апокопа носит не чисто графический характер: говорящий, произнося или набирая «согл», вероятнее всего, не реконструирует в уме полную форму. «Согл» вполне самостоятельная речевая единица. Решающий диагностический аргумент в нашем случае — утрата согласования по роду: женщина также напишет «согл», а не *«согла». Помимо рода исчезли и синтаксические валентности: «согласен с аргументом» абсолютно нормально, «согл с аргументом» — о-очень редко (хотя мне встречалось), возможно, какое-то

Хармс и морфология волшебной сказкиС ранних лет чувствовал, а теперь уверен и в состоянии объяснить: один из величайших художественных текстов XX века — «Северная сказка» Хармса:Старик, не зная зачем, пошёл в лес. Потом вернулся и говорит:— Старуха, а старуха!Старуха так и повалилась. С тех пор все зайцы зимой белые.Величайший, с какой стороны ни посмотри.Формально текст, если судить по его финалу, представляет собой или маскируется под этиологическую сказку — ту, что объясняет происхождение явлений природы («Почему у зайца белая шуба зимой?» — буквально такие сказки существуют во многих культурах, от русской до марийской). Тем не менее основная часть текста организована по принципу сказки волшебной. И морфология сказки по Проппу вроде бы соблюдена: имеем зачин-экспозицию, отлучку героя из дома, [скрытую от нас] трансформацию, возвращение, кульминационное событие и финальную этиологическую формулу. Но все функции выхолощены или реконфигурированы, как писал Хармс в другой вещи, «неизвестным для меня способом»: у каждой отдельно взятой нет мотивации, а между ними, в свою очередь, нет каузальной связи.Сообразно пропповской морфологии в волшебной сказке функции сопряжены жёсткой логикой, в то время как у Хармса сохранён синтаксис этой логики, но семантика или устранена, или, вынужден предположить читатель, действует по совершенно иным, ему неведомым законам. Ни одна связь между четырьмя предложениями текста не является в подлинном понимании причинно-следственной, притом что грамматически/синтагматически текст имитирует именно каузальную цепочку.В первой же фразе: «Старик, не зная зачем, пошёл в лес», — Хармс эксплицитно, нарочито аннулирует мотивацию героя. Ясное дело, в сказках устойчиво реализуется формула «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», вот только обычно такую задачу даёт отправитель, одно из семи основных действующих лиц по Проппу, фигура, чья функция — посредничество/отправка: он сообщает герою о беде или недостаче и отсылает его в путь. Получа

Самая радикальная усечённая конструкция русского языкаЗаголовок и сам радикален. Но модель, по которой формируются предложения вроде нижеприведённых, действительно предполагает бескомпромиссную степень неполноты.Раньше Федюня был уверен, что порвёт стриминги. И был счастлив в своём неведении. А потом наработал достаточный скилл, чтобы понять, сколько ему ещё нужно вбахать в оборудование, продвижение и тэ пэ. Это его, мяяягко говоря, опечалило. Хотя так-то всяко лучше, чем.Но внимания ко мне со стороны работодателей было в избытке, хотя я ни капли не старался для того, чтобы.Что это такое?➖ Это не эллипсис. Хотя похож. Потому что эллипсис предполагает, во-первых, явную восстанавливаемость опущенных единиц по контексту, во-вторых, синтаксическую соотнесённость с конкретными элементами предложения (предикатива, именной группы и т. д.). Например:Он придёт сегодня, а я завтра → Он придёт сегодня, а я [приду] завтраВчера они весь день пытались починить мопед, и мне хоть бы полслова, а ведь я-то знаю как → Вчера они весь день пытались починить мопед, и мне хоть бы полслова, а ведь я-то знаю как [починить мопед]В наших кейсах — ничего подобного. «…Хотя я ни капли не старался для того, чтобы...» — что? «…чтобы привлечь внимание работодателей», «…чтобы оно было», «…чтобы создать условия, в которых работодатели будут проявлять ко мне внимание»? Общий смысл считывается, но даже предикативное ядро твёрдо не реконструируется.➖ Это не апозиопезис. Потому что апозиопезис — это сознательный обрыв высказывания, с целью артикулировать недосказанность, подчеркнуть интенцию к умолчанию. В приведённых примерах элемент умолчания есть, но нет обрыва. Фраза изначально построена так, чтобы придаточное состояло из одного союзного слова. Апозиопезис — это, скажем:— Тут думаешь, что мне легко без него? Что я не рвал на себе волосы, когда его уволили? Да я отдал бы всё, чтобы... — Никифор закусил губу.Она посмотрела на меня так, что... Я отвернулся.Здесь высказывание намеренно усечено и предпола

«Хаз барагаз», или Тайная свобода мистификации приёма у раннего ПелевинаС двенадцатилетнего возраста, когда я впервые прочёл «Чапаева и Пустоту», — а случилось это в год выхода романа, — меня занимало, как соотносится с действительностью упомянутая [миражным] протагонистом книги идиома «хаз барагаз», и не миражна ли она сама, и было ли нечто подобное в румынских языке и истории соответственно. Долгие годы мои попытки разобраться в вопросе досконально мало что давали. Но наконец удалось.Вот тот фрагмент беседы между Петром Пустотой и Котовским, для контекста:— Год, кажется, назад, в Петербурге, был преинтересный случай. Знаете, приезжали какие-то социал-демократы из Англии — конечно, их ужаснуло то, что они увидели, — и у нас была с ними встреча на Бассейной. По линии Союза поэтов. Там был Александр Блок, который весь вечер рассказывал им про эту самую тайную свободу, которую мы все, как он выразился, поём вослед Пушкину. Я тогда видел его в последний раз, он был весь в чёрном и невыразимо мрачен. Потом он ушёл, и англичане, которые, конечно, ничего не поняли, стали допытываться, что же это такое — secret freedom. И никто толком не мог объяснить, пока какой-то румын, который почему-то был с англичанами, не сказал, что понимает, о чём речь.— Вот как, — сказал Котовский и посмотрел на часы.— Не волнуйтесь, уже недолго. Он сказал, что в румынском языке есть похожая идиома — «хаз барагаз» или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит. Означают эти слова буквально «подземный смех». Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. Сами они прятались там же, а поскольку эти землянки были прекрасно замаскированы, кочевники ничего не могли найти. Крестьяне, натурально, вели себя под землёй очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они,

☑️ Другой, экстралингвистический вопрос: а действительно ли румыны скрывались от набегов кочевников тем способом, что описан у Пелевина? Здесь поразительным образом обнаруживается та же пропорция исторической правды и вымысла, точнее, сдвига реальности, что и в случае с «хаз барагаз».На территории Румынии был распространён тип жилища под названием «бурдей» (bordei) — частично или почти полностью заглублённая «хата-землянка» или полуземлянка. Чтобы построить такую, рыли яму глубиной 0,8–1,5 метра, ставили сверху лёгкий плетёный или бревенчатый короб и покрывали его соломой или дёрном. Крыша такого строения могла находиться практически вровень с землёй, отчего издали оно было практически неразличимо.О таких хижинах сохранилось множество исторических свидетельств. Австрийский консул Игнац Штефан Райцевич в 1788 году, путешествуя по Нижней Валахии, писал: «Деревни в полях, как правило, очень плохи и являют собой картину запустения и нищеты. Дома, которые правильнее было бы назвать берлогами, построены под землёй и именуются бордеи. Издалека виден только дым из труб, а вблизи — лишь крыша, которая так невысоко от земли, что на ней растёт трава. Жители бегут с больших дорог и ищут долины или уединённые места для устройства своих деревень, чтобы не попадаться на глаза проезжающим и избежать грабежей и посягательств».Притом бурдей мог служить постоянным жильём и включать в себя загоны для скота. Так что доля правды в картине, нарисованной персонажем Пелевина, есть: бурдеи действительно были неприметны, и при удачном стечении обстоятельств орда кочевников могла проскакать мимо, если не знала о местоположении деревни. Но о «целых подземных домах», куда можно было бы спрятаться вместе с живностью, говорить не приходится. Да и возводить такие полуземлянки на Дунайской равнине и окрест начали гораздо раньше, чем в Средневековье; ещё Страбон упоминает о подобных постройках.Историки-медиевисты описывают бурдей как обычное жилище: легко возводимое, тёплое, малозаметное, — но не как

Рубрика «Занимательно о бесполезном» [или «Бесполезно о занимательном», тут уж кому как]: оборот long story short выглядит как иллюстрация исполнения процедуры, которую описывает исходная глагольная группа to cut a long story short, применительно к этой самой глагольной группе. Воплощённая автоперформативность — ну, была бы, если бы язык так работал и метаязыковая интерпретация выражения влекла за собой трансформацию самого выражения 😌В русском почти то же: короче говоря, ... → короче, ...

Посулил вчера, что обращусь с маленькой просьбой к некоторым из вас. И остенсивно провозглашаю: вот она! Это, кстати, даже не офтоп: просьба релевантна тематике «Гзома» — релевантнее некуда.Мы в нашем агентстве «Поле» сейчас проводим кастдев для онлайн-курсов писательского и редакторского мастерства (де-факто нормальное социологическое исследование качественными методами, но что поделать, термин «кас(т)дев» крепко укоренился в российской продуктовой культуре. — Прим. ред.). Подозреваю, что многие из вас такие курсы в 2020–2024 гг. проходили, а возможно, не только проходили, но и собираются ещё. Нам нужно несколько собеседников, готовых на следующей неделе поговорить с нами 50–60 минут о своём опыте: как проходило обучение, чего вы хотели добиться с помощью таких курсов, получилось ли, как вам в целом привычно и удобно учиться онлайн и т. д. Все данные интервью будут анонимизированы и никуда вовне не уйдут, не утекут, не улетят.В благодарность за прохождению интервью предлагаем:— доступ к закрытому контенту школы или бесплатную консультацию её основателя (признаюсь, это заявление на полшажка выходит за пределы исследовательской этики, но, учитывая специфику «Гзома», скажу, что он действительно сильный профессионал, чьему мнению и чьим языковым и редакторским навыкам я доверяю);— для тех, кому это видится ценным, я также готов провести небольшую онлайн-консультацию по языковым вопросам [по зуму, сидя в одной из своих гавайских рубашек].Если написанное выше — о вас и вы готовы с нами пообщаться, заполните, пожалуйста, эту микроанкету. Спасибо!

«Через время»Добрая знакомая (Полина, если читаешь, привет!) задала своим подписчикам любопытный вопрос: воспринимаете ли вы конструкцию «через время» как нормативную, употребляете ли её сами? В значении «по прошествии некоего промежутка времени» — т. е. то же, что «некоторое время спустя», «через какое-то время» и пр. Я тоже в какой-то момент обратил внимание на то, насколько частотным стало её употребление. И здесь моё собственное восприятие расщепляется.Как носитель языка, сам в устной речи и на письме не употребляю. Пишу и говорю старорежимно: «через какое-то время», «некоторое время спустя». Раньше, когда слышал или находил в тексте «через время», реагировал остро, но постепенно перестал, после того как прескриптивная перспектива сама по себе увлекла меня как объект изучения и дескрипции.Как исследователь, отдаю себе отчёт в том, что это выражение — вполне себе вернакулярное, пусть и не кодифицированное словарно. Я бы даже сказал, без пяти минут вариант языковой нормы.Судя по всему, что оборот «через время» укоренился и получил широкое распространение по аналогии с ещё более расхожим [и также спорным с точки зрения литературной нормы] «спустя время», каковой — проверил по Национальному корпусу русского языка и архиву «Прожито» — встречается в письменных текстах, в том числе в художественной литературе и периодике, например у Лескова и Салтыкова-Щедрина, начиная с середины XIX века, хотя впоследствии его потеснили конструкции вида «некоторое время спустя».«Через время» в текстах XIX и первой половины XX века тоже встречается, однако спорадически — скажем:«Через время я поняла, что мадам просто была голодна» (дневник Е. Карауловой, 1908)Сперва мне померещилось, что первичным своим распространением в русском языке конструкции «через время» и «спустя время» могут быть обязаны влиянию французского, но похоже, что нет. Насколько могу судить, для французского того периода скорее характерны обороты вида ‘quelque temps après’, ‘peu de temps après’ (поправьте меня, знато

Уверен, вы не ждали, однако же, однако же. Здесь не было публикаций с февраля 2022 года, и я думаю, это тот случай, когда объяснять причины излишне. Long story short: ум и сердце были заняты другим, вдобавок большую часть времени мне требовалось уделять работе, приносящей деньги. Но главное, я перестал понимать, как публично рефлексировать на лингвистические темы — и уместно ли это в той точке слома, где мы оказались я оказался (буду говорить за себя). Буквально не понимал, как, какими словами писать, когда и мне самому, и заметному числу других людей сейчас важно совсем иное. Хотя языковыми штудиями продолжал заниматься, насколько хватало сил, времени и «когнитивного разрешения» моего wetware, тем более что штудии эти часто шли по рабочей линии.За 2022 — начало 2024 года время я успел уйти из R&D-отдела Ленинки, поколесить по свету и позаниматься разными штуками, включая работу исследователем в стартапе EVA AI, который предлагает честному народу romantic chatbots на основе ИИ. А в минувшем феврале мы с друзьями и коллегами открыли на паяхъ исследовательское агентство «Поле», где делаем разные социологические исследования, в том числе продуктовые. Да, наверное, большинство из вас не знает — кажется, я про это не писал в «Гзоме», да и с чего бы, — что на профессиональной стезе я уже лет семь занимаюсь и зарабатываю в основном исследованиями.Не то чтобы за два года всё вдруг сделалось прекрасно и экзистенциальные хмари вкупе с внешнеми горестями благорастворились. Зато сил и устойчивости у меня прибавилось. Кроме того, все эти два с лишним года меня тяготило то, что я не пишу о языке «наружу», не делюсь своими открытиями и находками, не получаю отклика. И всё равно продолжаю писать в стол: черновиков заметок у меня такой ворох, что Obsidian трещал бы по цифровым швам, если бы они у него были.Посему я принял ответственное ли, безответственное ли решение: я продолжу вести канал. Родится ли из него что-то ещё — лекторий, курс, книга, — бог весть. Книгу, кстати, начинал п