дом игральных костей

Человеческая психика формировалась в условиях, где одновременное присутствие взаимоисключающих побуждений было скорее правилом, чем исключением. Забота о потомстве требовала одного строя чувств и поступков, добыча пищи или защита территории – совсем другого, и эти линии поведения часто сталкивались. Чтобы внутренняя разноголосица не парализовала способность действовать, постепенно выработался особый механизм: способность разносить несовместимые содержания по разным камерам внутреннего мира. Это многокамерное устройство, при котором противоречащие друг другу установки, знания и порывы хранятся почти без соприкосновения, стало базовым свойством нашей психики. При этом не стоит рассматривать это как патологию (как, например, иногда, люди начинают искать у себя «субличности»), это скорее архитектура повседневного мышления, и именно в её рамках становятся объяснимыми явления, которые обычно записывают в разряд недостатков характера. Работает этот механизм через самопроизвольное неосознаваемое зашивание разрывов. Психика не пересматривает всю конструкцию убеждений при смене паттерна поведения – это было бы слишком затратно и рискованно. Вместо этого она быстро создает локальное решение – забалтывает, забывает, «натягивает сову на глобус». Все это нужно, чтобы не делать глобальных перестановок (это сложность и для самого человека и для окружающих людей, поэтому такое вопринимается негативно и на уровне личных ощущений, и на уровне культурного кода). В итоге находится объяснение, оправдание, особая точка зрения, из которой содеянное уже не выглядит грубым нарушением собственных правил. Человек продолжает ощущать себя тем же, а граница приемлемого при этом чуть сдвигается. Этот процесс редко осознаётся как выбор, потому что срабатывает он мгновенно и тихо. Именно так, шаг за шагом, иногда происходит обрастание чешуёй рептилоида в условиях, которые к этому располагают: никто не превращается в существо без человеческого лица в один миг, каждый раз от прежней чувствительности

Порядок сводится к ограничению того, что может происходить. Из этого следует неочевидный вывод: связь и невозможность связи оказываются глубоко родственными явлениями. Обычно связь воспринимается как то, что преодолевает преграды, а ограничение – как то, что преграду ставит. Однако связь существует только благодаря тому, что есть ограничения. Связь между двумя объектами всегда означает, что изменение одного ограничивает возможные состояния другого. Если бы никаких ограничений не было, каждый объект менялся бы произвольно, и ни о какой связи говорить бы не пришлось. Быть связанным – значит находиться в поле взаимных ограничений. Поэтому для возникновения связи нужна невозможность связи определённого рода. Чтобы появилась дорога – пространство, где движение разрешено, – должна существовать стена – пространство, где движение запрещено. Если бы пройти можно было везде, понятие дороги исчезло бы. Дорога выделяется из общего пространства только благодаря стенам, которые её ограничивают. Через стену пройти нельзя, по дороге можно, но сама эта возможность обеспечена наличием запрета. Здесь полезно вспомнить даосскую мудрость: сосуд полезен не глиной, а пустотой внутри. Пустота – не пассивный фон, а активный конструктор связи. Без пустоты между элементарными частицами не было бы фундаментальных сил как связи, без пауз между нотами – музыки. Теорема Гёделя о неполноте утверждает: в любой достаточно мощной формальной системе существуют утверждения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть внутри этой системы. Эта «невозможность» не разрушает математику – напротив, она позволяет системе быть самореферентной и порождать бесконечное множество истин. Если бы всё было доказуемо, система оказалась бы либо противоречивой, либо тривиальной. В квантовой механике запутанные частицы связаны мгновенно на любом расстоянии – но эта связь не передаёт информацию, что запрещено теоремой о запрете клонирования. Связь существует, но невозможность её использовать для классической коммуник

Олдос Хаксли в своем романе «Контрапункт» высказывает мысль, которая на первый взгляд кажется почти оскорбительной для человека образованного. Он сравнивает занятия наукой, философией и искусством с пьянством, развратом или просмотром развлекательных фильмов. И те и другие, по его мнению, служат одной цели — забыть о том, как трудно жить по-человечески. Знать санскрит или экономику несравненно легче, чем выстроить отношения с женой или детьми. Интеллектуальная жизнь оказывается детской игрой, бегством от той единственно серьезной задачи, которая называется жизнью. Хаксли пишет об этом с горечью человека, который сам долгое время верил в «Поиски Истины» как в высшее занятие, но со временем понял, что это лишь утонченный суррогат. Но в этой хакслиевской идее скрыт еще один слой, который сам писатель прямо не проговаривает, но который становится виден, если присмотреться к тому, как на самом деле работает наше мышление. А что, если само осознание того, что наука — это всего лишь эскапизм, может быть использовано как инструмент для того, чтобы изменить собственную жизнь? Представим человека, который долгое время ставил научные занятия на первое место. Он искренне считал, что это его долг, его призвание, самое важное и полезное дело. Но жизнь сложилась так, что эта модель перестала работать. Обстоятельства потребовали иного порядка приоритетов. Возможно, нужно больше времени уделять семье, или здоровью, или какой-то практической работе. Однако старые привычки и старая вера в исключительную важность науки тянут назад. Человек чувствует раздвоение: он знает, что нужно измениться, но не может перестать считать свои прежние занятия священными. И вот тут мысль Хаксли о науке как о бегстве от трудностей реальной жизни приходит как озарение. Она позволяет увидеть привычное занятие в новом свете. То, что казалось высоким служением, вдруг оказывается просто одним из способов уйти от сложности существования, таким же, как алкоголь или сериалы. И это открытие дает человеку разреш

Если любое убеждение можно в нужный момент объявить простым эскапизмом, то что тогда останется твердым? Не приведет ли такая гибкость к тому, что человек перестанет всерьез относиться к чему бы то ни было, кроме сиюминутного удобства? Хаксли, кажется, предвидел и этот вопрос. Он сам признается, что продолжает читать научную литературу и заниматься отвлеченным мышлением, хотя уже разоблачил эти занятия. Он понимает, что привычки интеллектуала могут быть наследственными, вросшими в сам склад личности. И здесь мысль о науке как об эскапизме перестает быть простым инструментом перестройки. Она становится еще одним поводом для рефлексии, еще одним витком того самого бегства в абстракции. И все же главное, что выносишь из этого рассуждения, касается не столько науки, сколько самой жизни. Мышление постоянно ищет способы примирить наши представления о себе с тем, что с нами происходит. Оно может объявить священное занятие пустой забавой, чтобы мы перестали за него держаться. Оно может найти красивое оправдание для лени или страха. И в этом нет ни цинизма, ни предательства истины, если понимать истину не как застывший свод догм, а как живой процесс приведения себя в порядок. В конце концов, самая трудная задача — жить полной, гармоничной жизнью — требует от мышления не столько открытий в области метафизики, сколько умения вовремя сказать себе правду о собственных мотивах и вовремя пересмотреть то, во что мы верим. И если для этого нужно на время объявить свою любимую науку развлечением, то почему бы и нет. Важно только не застрять в этом объявлении навсегда и однажды все-таки выйти из книг и университетов навстречу тому, что Хаксли называл подлинной жизнью, какой бы уродливой и трудной она ни казалась.

Самообман часто воспринимают как недостаток, слабость характера или уход от реальности. Однако если присмотреться к нему внимательнее, можно увидеть в нём повседневный инструмент приспособления, который психика пускает в ход автоматически. В тот момент, когда поведение человека расходится с его внутренними правилами, внутри возникает напряжение. Самообман оказывается быстрой настройкой, позволяющей продолжать действовать без мучительного разлада с самим собой. Это всегда адаптация к конкретному моменту, своеобразная заплатка, которая ставится на разрыв между поступком и устоявшимся образом себя. Представим себе человека, который устроился в большую компанию и получает там зарплату за полный рабочий день. Его истинный интерес находится совсем в другой стороне – он бесплатно разрабатывает учебные материалы для детей из отдалённых посёлков. Формально он обязан всё рабочее время отдавать офисной занятости, но существенная часть его мыслей и усилий уходит в этот проект. Если он честно скажет себе: «Я пользуюсь системой, я ворую оплаченное время», – ему придётся пережить крушение собственного представления о себе как о порядочном человеке. Менять глубинные моральные установки, впитанные с детства, долго и болезненно. Отказаться от важного для него дела он тоже не способен. Возникает тупик. Психика ищет выход в самообмане, который строится по одной из двух типовых схем. Первая схема – перевес пользы: человек убеждает себя, что его учебные материалы преобразят жизнь сотен ребят, и эта польза многократно превосходит казённый ущерб от его рассеянности в офисе. Вторая схема – смещение причины вовне: он находит, что руководство ведёт себя несправедливо, задачи потеряли смысл, в коллективе процветает лицемерие, и именно это убило его рабочую мотивацию. Тогда уход в собственный проект начинает выглядеть естественным следствием обстоятельств, а не личным проступком. Вторая схема, как правило, легче, потому что она избавляет от сложных попыток взвесить вред и пользу, просто снимая

Признать эти радости центральной причиной возвращения в офис трудно, ведь тогда пришлось бы сказать себе: я выбираю собственное удовлетворение, принося ему в жертву время с ребёнком. Такая мысль невыносима. Поэтому удовольствие от работы подаётся как побочное обстоятельство, а главной объявляется деятельная забота о благе семьи. Ещё более наглядна эта многослойность на примере человека, который считает самодисциплину своей ключевой чертой, но продолжает курить. Прямое признание – «я не контролирую свою привычку» – бьёт в сердцевину его личности, ставит под вопрос всю выстроенную систему самовосприятия. Курить хочется, бросать трудно, точка опоры должна оставаться прочной сейчас, а не когда-нибудь потом. Рождается внутреннее рассуждение о том, что стресс убивает быстрее никотина, а сигарета – это клапан, без которого давление внутри достигнет разрушительной силы. Так оправдывается сам поступок. Но на более глубоком уровне человек избегает и другой неприятной правды: он курит просто потому, что ему это нравится. Признать такую мотивацию для носителя этики самодисциплины значит обнаружить в себе гедониста, который ставит минутное наслаждение выше долгосрочной выдержки. Психика экранирует и это знание, выдвигая вперёд драматическое объяснение о борьбе со стрессом, а о простом удовольствии умалчивает. Во всех этих случаях работает общая логика. У каждого человека есть бэкграунд – накопленный опыт, усвоенные нормы, привычные способы судить о своих поступках. Этот пласт не поменять за один день, он инертен и укоренён глубоко. Когда обстоятельства требуют действия, которое в этот бэкграунд не укладывается, психика ищет выход не в пересмотре фундамента, а в быстрой надстройке. Она создаёт временную смысловую прослойку, которая объясняет поступок без разрушения основ. Таких прослоек может быть несколько: две, три, и они накладываются друг на друга. Первая примиряет сам факт нарушения с моральным кодексом – вред объявляется малозначимым или спровоцированным извне. Вторая при

Механизм этот не содержит в себе никаких целей, он просто работает. Когда же мы объясняем себе, зачем мы что-то делаем, мы всегда создаём надстройку, которая с этим механизмом напрямую не совпадает. Сама по себе такая надстройка не является ложью, она представляет собой иной слой реальности – тот слой, в котором обитают смыслы, правила и представления о себе. Удобно представить это в виде двухъярусной конструкции. Нижний ярус – своего рода железо, базовые процессы, подчиняющиеся простой логике: приятное притягивает, неприятное отталкивает. Верхний ярус – программное обеспечение, весь массив культурного кода, усвоенных норм, личных убеждений, образов желательного будущего. Программное обеспечение не отражает железо напрямую, оно создаёт собственный интерфейс, собственный язык. Оно переводит глухие импульсы удовольствия на язык благородных намерений, долга, заботы, профессионального роста. Это не ошибка и не искажение – так система устроена изначально. Программный слой нужен для того, чтобы ориентироваться среди других людей, согласовывать действия, выстраивать продолжительные линии поведения, которые не могут питаться одним лишь сиюминутным удовольствием. Самообман в привычном смысле возникает уже внутри этого программного слоя, когда тот пытается разрешить противоречие между совершённым поступком и собственными же встроенными правилами. Само слово «обман» принадлежит тому же слою, оно является частью его словаря, его способом отличать одобряемое от осуждаемого. Когда человек нарушает усвоенные нормы, программное обеспечение не может просто отключиться, оно обязано восстановить внутреннюю согласованность. И тогда оно пишет заплатку – объяснение, которое устраняет когнитивный диссонанс, но при этом остаётся в рамках собственного языка, не опускаясь до честного разговора о низовых импульсах. Именно этот процесс мы и называем самообманом. С точки зрения всей двухъярусной системы он представляет собой рабочий цикл самопочинки, встроенную утилиту, поддерживающую функцио

Так же и здесь: самообман – это имя для корректирующей процедуры, которую производит сознание, столкнувшись с разрывом в собственной ткани. Корректировка эта всегда будет присутствовать, потому что ткань рвётся регулярно – слишком разные логики у железа и у надстройки. Пример с человеком, работающим в офисе ради зарплаты и создающим бесплатные учебные материалы, в этой оптике видится полностью прозрачным. В нём работают оба слоя: железо получает удовольствие от творчества, от умственной задачи, от ощущения своей компетентности. Программный слой преобразует это удовольствие в нарратив о помощи детям. Когда возникает угроза образу порядочного человека, программное обеспечение ставит заплатку, объясняя ущерб либо перевесом пользы, либо внешними виноватыми. То же самое происходит и с матерью, вернувшейся на работу, и с курильщиком, дорожащим самодисциплиной. Везде прослеживается один и тот же цикл: импульс от железа, перекодировка в благородный смысл, сбой из-за несоответствия правилам, экстренная заплатка. Цикл замкнут, и он безупречно логичен внутри собственного устройства. Осознание этой конструкции вовсе не требует отбросить все надстройки за ненадобностью. Оно лишь показывает, что стремление объявить надстройку иллюзией, а правдой – одно лишь голое железо, само является очередной программной операцией, запущенной с определённой целью. Полное разрушение культурного слоя не приблизило бы человека к истине, а просто лишило бы его рабочего интерфейса, через который он только и может ориентироваться в мире. Тогда осталось бы только железо, но железо, оставленное без управления, не порождает ни поступков, ни осмысленной жизни. Именно сцепка двух слоёв, со всеми её скрипами и заплатками, и образует человеческое существование в том виде, в котором мы его знаем. А самообман в этой сцепке – просто название для одного из режимов её нормальной работы. Если принять, что самообман представляет собой не ошибку, а рабочий цикл самопочинки внутри двухъярусной системы, то и отриц

В каком-то смысле так и есть, потому что от неё зависит его способность действовать без паралича. Из этого трения между разными системами адаптации и рождается культурное разделение на самообман приемлемый и самообман неприличный. Когда два объяснительных нарратива сталкиваются, они мешают друг другу работать. Один не может существовать спокойно, пока существует другой, потому что каждое соприкосновение грозит обнажить шаткость чужих и своих заплаток. Постепенно из бесчисленных таких столкновений в культуре формируются группы людей, объединённых вокруг схожих традиций самообмана – вокруг сходных способов объяснять себе, почему они делают то, что делают. Эти традиции превращаются в течения, идеологии, религиозные и светские доктрины. Они предлагают уже готовые схемы адаптации, в которых прописано, какие виды заплаток считать добродетелью, а какие – пороком. Такие течения никогда не находятся в покое. Они постоянно враждуют, потому что каждая традиция самообмана стремится утвердить собственные правила как единственно верные и тем самым убрать источник постоянного зуда, который исходит от соседей с другими правилами. Победившая в конкретном споре или в целой исторической эпохе традиция получает возможность переопределить словарь: то, что вчера казалось честностью, сегодня могут объявить замаскированным самообманом, а то, что стыдились, – реабилитировать как подлинную правду. Именно из таких сражений вырастают и психотерапевтические школы, заявляющие, что они срывают покровы с иллюзий, и идеологии успеха, которые предписывают считать альтруистические порывы наивной блажью, и религиозные системы, которые разграничивают порок и добродетель. Уже упомянутая идея осознанного эгоизма – это такой же маневр внутри этого поля, попытка создать новую прошивку после очередного столкновения адаптационных систем. Каждое такое столкновение – это эпизод в бесконечной череде переустройства внутренних голосов у множества людей. Победитель меняет настройки побеждённого, а иногда и сам

А что можно сказать обо всем этом в плане языка? Допустим у нас есть какой-то текст, и кажется, что смысл содержится именно в тексте, записанном на каком-либо языке, – в самой структуре текста. Но на деле смысл содержится в комплексе двух составляющих: структуры текста и знания самого языка. Если рассматривать на уровне нейронных сетей, то одна часть сети – это как бы содержание книги на определённом языке, а вторая – знание этого языка. Но на самом деле это упрощённая модель, потому что в мозгу это будет сращено воедино. Если перевести книгу в формат нейронной сети, она окажется сплавленной воедино с нейросетью знания языка, это будет не состыковочный компонент, а единая структура, разделить которую невозможно. Возможность представлять книгу и знание языка как две разные вещи связана с тем, что нейронная сеть получила способность существовать в другом виде – в виде цепочки сигналов. Происходит трансдукция структуры, кодирование. Именно это и создаёт осмысленность и само понятие смысла. Если бы не было возможности передать сигнал каким-то иным способом, то смысл совпадал бы с устройством нейронной сети, был бы им. Но когда появилась возможность – с помощью речи, криков или текста – трансдуцировать информацию и сделать нечто внешнее, возникла и возможность для существования понятия смысла, как чего-то иного. В частности, эта возможность ярко воплощается в том, что можно не понять трансдуцированную в словах структуру нейросетей другого – при прямом соединении нейронных этого бы не происходило. Само существование феномена непонимания создало понятие «смысл». И из этого же разделения появилась идея о том, что можно разделить общую структуру смысла на структуру произведения (информации) и структуру знания языка, на котором эта информация записана. Когда в беседе возникает совпадение, это напоминает, как мысли срастаются в сознании одного человека. Основа для такой встречи — взаимопонимание собеседников, уже владеющих общим языком. Сам этот факт, по сути, и есть перви