Вроде культурный человек

Очень надеюсь, что этот deeply philosophical meme сегодня не помешает мне притворяться, что я сплю.

Читаю «Пост-Европу» Юка Хуэя о «преодолении модерна» и прочем философском кризисе Европы, который, в свою очередь, вызывает кризисы уже реальные. Как это часто бывает с такими эссе, ты в основном мягко покачиваешься по приятно не вызывающим волнам мысли, кое-где соглашаясь с очевидным, до тех пор, пока оно не заканчивается. Но тут за сто страниц я сказала — хмм, — уже дважды: во-первых, на тезисе, что пост-Европе стоит вернуться к античной идее «заботы о душе» (об этом — как-нибудь потом отдельный пост). Во-вторых, на мысли, что среди прочих проблем и потерь западная капиталистическая экономика привела и к потере навыков, мастерства как уникальной человеческой способности трансформировать вещный мир вокруг себя, создавать новые, уникальные идеи и предметы. В официальном образовании сейчас приветствуется следование инструкциям и выполнение скорее бюрократических, чем действительно образовательных процедур. Во всяком коммерческом онлайн-образовании основные ценности — скорость, простота усвоения, безопасность, отсутствие критики, отсутствие иерархий, мы вас быстро и безболезненно легко и развлекательно и весело чему-то там может быть научим но только если вы сами захотите без насилия без усилий пять минуток в день. Обретение навыков становится почти невозможной задачей — ведь, разумеется, навыки не нужны, нужно освободить как можно больше времени, чтобы человек мог зарабатывать деньги (следуя, в основном, инструкции в своем маленьком кусочке задачи) и тратить деньги и внимание (которое, по сути, тоже деньги) на всякую фигню. Но развитие навыков и мастерства — это не только способ производить вещи, но и способ для человека буквально создать-самого-себя — в обучении, ошибках, придумывании и реализации штук, в деятельном приложении усилия к чему-то реальному. Но мы удивительным образом обнаружили себя в мире, где главная ценность — это отсутствие усилий, отсутствие сопротивления, чем меньше ты времени на что-то потратил, тем лучше. ИИ, конечно, в этом плане венец (хотя м

Только не списывай точь-в-точь.

Аристократия для России (и управленческой культуры)?Либерализм победил. С этим многие несогласны, но деятельную альтернативу предлагают республиканцы. Звучит как масло масляное, но либералы и республиканцы радикально по-разному представляют, как устроена реальность. Либерализм предполагает, что для того, чтобы человекам жить в обществе более или менее нормально, им нужны базовые права — то есть область, куда ни при каких условиях не может вторгнуться кто-то другой. Обеспечивает эти права государство, специально для этого созданное. Государство нужно, потому что изначальная проблема — в том, что человеки не слишком друг другу доверяют. Один из первых либеральных мыслителей — Томас Гоббс, вся политическая философия которого построена на жутчайшем, парализующем страхе, сковывающем человека при мысли, что другие люди могут украсть его ложечки (почти прямая цитата из Гоббса). Республиканизм видит мир принципиально иначе. В нем человеки — не источник страха, а просто человеки. Кое-где эгоистичные, кое-где склонные к сотрудничеству, но в целом — договороспособные. В либерализме люди, чтобы спастись друг от друга, заключают договор с разной степени монструозности государством. В республиканской традиции люди договариваются друг с другом и пытаются свой общественный договор улучшать. Либерализм игнорирует проблему власти (у кого она есть, у кого — нет), так как она разрушает любую либеральную структуру. В республиканизме же власть — это, буквально, мы, ты, я и он, она не находится где-то «снаружи» общественных отношений. Anyway, прочитала статью республиканца Хорхордина про элитарный и плебейский республиканизм. Две мысли понравились: Во-первых, идея об институционализации конфликта между народом (плебсом) и элитами (нобилями). Конфликт этот очевиден и вечен: элиты хотят власти, народ хочет свободы, может даже не как таковой, а ради безопасности от произвола. Этот конфликт может разорвать республику (и такому примеров уйма), а может быть «принят в стенах города» — через инст

Вместо мема будет рекламный ролик из того же 1989 года. Фукуяма пишет свою статью про конец истории, а Никита Михалков снимает, как два итальянца резвятся на пустой Красной площади для рекламы итальянской пасты Barilla со слоганом «Где Барилла — там дом».

Если оставались какие-то сомнения, как сам Фукуяма к этому относится, то в последнем абзаце статьи он пишет — такой мир чертовски уныл. Кто в нем захочет жить? Конец истории печален. Борьба за признание, желание рискнуть своей жизнью ради абстрактной цели, всемирная идеологическая конфронтация, вызывающая к жизни отвагу, смелость, воображение и идеализм, — вместо всего этого, — зкономический расчет, бесконечное решение технических проблем, заботы об экологии и удовлетворение изощренных потребительских желаний. В постисторический период не будет ни искусства, ни философии — останется лишь уход за музеем человеческой истории. И я сам, и мое окружение испытываем ностальгию по тем временам, когда история существовала. Эта ностальгия будет и впредь подогревать конкуренцию и конфликты. Сознавая неизбежность её пришествия, я испытываю противоречивые чувства к той цивилизации, которая родилась в Европе после 1945 г. и затем распространилась в Северной Атлантике и Азии. Может, перспектива многовековой скуки вынудит историю взять еще один старт?Ощущение это не ново. За несколько лет до Фукуямы в своей пророчески-вызывающей манере о похожем процессе пишет и Бодрийяр в «Божественном левом движении». Политические деятели, социалисты и прочие не понимают, что масса или отдельный человек могут выступать против свободы или либерализма с той же силой и яростью, с какой они боролись бы против угнетения, потому что суть дела — в отказе от того, чтобы другие думали за вас, разрабатывали за вас планы, готовили вместо вас ваше личное счастье. В политике не бывает абсолютной ценности. Политический класс, тот, что творит историю, может представлять «объективный» прогресс в плане свободы, счастья, умственного развития, но сопротивление масс (то есть каждого из нас) имеет равную историческую ценность, и это не антипрогресс, а вызов, бросаемый равными по силе сторонами, и этот вызов может играть на противоположных содержаниях, они в принципе не важны, главное — постоянно возникающие напряженн

Почему люди с упорством, достойным лучшего применения, сражаются против собственной свободы? Фрэнсиса Фукуяму принято попинывать за идею конца истории — мол, да? серьезно? А ВОТ ЭТО ВСЕ ТОГДА ЧТО? Есть, как водится, нюансы. В статье с аналогичным названием 1989 года Фукуяма, во-первых, говорит о конце истории идей, а не материальной истории, не о конце событий: мол, лучше идеи, чем либеральная демократия по западному образцу, уже не будет, но реальности нужно время, чтобы с этой идеей совпасть, и вот тут многое еще произойдет. Но мы увидим, что любая другая идея перед либеральной идеей в конечном итоге проиграет. Короче, можно перестать думать, как хочется жить. За тебя все уже придумали. Но и сам конец истории не Фукуяма придумал. Он упоминает два таких «конца» (два разных прочтения Гегеля). Первый — конец истории Карла Маркса, с которым мы хорошо знакомы (коммунистическая утопия разрешит все противоречия). Другое прочтение — менее известное, оно принадлежит русскому эмигранту Александру Кожеву, который претендовал на то, что достаточно полностью понять Гегеля, чтобы увидеть, что история (а вместе с ней культура, философия и тд) — закончены. Сам Гегель конец истории разглядел еще в тот момент, когда Великая армия Наполеона I разгромила прусско-саксонские войска — теперь идеалы Французской революции лягут в основу универсального представления о государстве свободы и равенства. Короче говоря, история идей вообще-то закончилась, якобы, давно. Вон аж когда, в 1806 году. Фукуяма пишет о конце истории в версии Кожева, и его собственное отношение сквозит с первых страниц: Возникающее в конце истории государство является либеральным в той мере, в какой оно признает и защищает через свою законодательную систему универсальное право на свободу, и демократическим, поскольку оно существует только с согласия управляемых. По Кожеву, это так называемое универсальное однородное государство нашло свое реальное воплощение в странах послевоенной Западной Европы — в тех одряхлевших, пр

Карл Маркс в свое время заполнил анкетку для друзей, Confessions (у нас в школе тоже такие были, в пятом классе). Ну, знаете — твой любимый цветок, твоя любимая еда, твоя любимая вредная привычка. В пункте «Your Maxim» Маркс вписал Nihil humani a me alienum…Ну, по крайней мере пока что!

Карл Маркс в свое время заполнил анкетку для друзей, Confessions (у нас в школе тоже такие были, в пятом классе). Ну, знаете — твой любимый цветок, твоя любимая еда, твоя любимая вредная привычка. В пункте «Your Maxim» Маркс вписал Nihil humani a me alienum puto [Nothing human is alien to me]. Это — одна из самых знаменитых цитат, вырванных из контекста. Впервые она звучит в комедии римского писателя Теренция «Самоистязатель», где носит иронический характер: когда один сосед спрашивает другого, мол, делать тебе нечего, как лезть в чужие дела и собирать сплетни, тот ему отвечает — ну да, я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Со временем эта фраза потеряла свой иронический тон и стала убийственно серьезной. Её цитировали Цицерон, Сенека, святой Августин. Говорят, она была написана на стене в башне у Монтеня: он считал, что эта фраза символизирует признание человеком своей эмоциональной и духовной слабости. Ей приписывали проявление христианского милосердия, гуманность в позитивном смысле, отрицание нетерпимости к любым формам человеческого поведения. Её используют в качестве девиза образовательные организации. Приумноженная историей ирония всего этого, конечно, не ускользнула от русских писателей. У Чехова в «Моих женах» (рассказе/письме от лица Рауля Синей Бороды): Я не люблю женщин. Я рад бы вовсе не знаться с ними, но виноват ли я, что homo sum et humani nihil a me alienum puto? Кроме права выбора, над человеком тяготеет еще «закон необходимости».Или у Достоевского в ПиН (говорит насильник и убийца Свидригайлов): Да ведь предположите только, что и я человек есмь, et nihil humanum... одним словом, что и я способен прельститься и полюбить (что уж, конечно, не по нашему велению творится), тогда всё самым естественным образом объясняется. Тут весь вопрос: изверг ли я или сам жертва? Ну а как жертва?И правда: после поздних морально-христианских наслоений, кому лучше подойдет эта фраза, как не убийцам с тонкой душевной организацией? Не так уж и оригинально. А вот

Американские (и ориентированные на этот политический язык) леволибералы в последнее время обеспокоены пропажей правды. Тренд не новый — еще в 2020 году Барак Обама одним из многих провозглашал наступление эпистемологического кризиса именно в этом смысле: Если у нас нет способности отличать правду от лжи, то рынок идей по определению не работает. И по определению наша демократия не работает. Мы вступаем в эпистемологический кризис. Сейчас этих плачей по правде все больше. Вот, например, Джон Грин формулирует похожие тезисы, которые часто повторяются в контенте (видосах, сторисах, статьях, постах): 1. Мы беспрецедентно (!) заперты в своих информационных бункерах. Уже даже не пузырях, нет, пузыри это что-то легкое и прозрачное. Информационное пространство представляется теперь огромными каменными подземными хранилищами, где люди заперты на долгие годы, выйти оттуда они боятся, потому что снаружи бродят чудовища, и выживать приходится на одной банке тушенки, скопированной тысячу раз: каждый день одно и то же одно и то же одно и то же. Может, в соседнем бункере тушенка другого бренда, но нет сомнений, что там все устроено также. Однообразный информационный корм и люди, годами не видевшие солнечного света и других людей. Таково устройство современной системы по получению и передаче информации в мире.Из этой точки он задается удивительными, на самом деле, вопросами: мы не можем услышать других людей, как мне докричаться до тех, кто в другом бункере? То есть, по сути: как мне перетащить людей в свой бункер? Это практический вопрос, на него есть вполне практические ответы, которые такой умный мужик, как Джон Грин, должен знать. Чтобы узнать, что говорят люди в других бункерах, надо туда ходить. Да, до моего бункера долетают только самые радикальные, отчаянные крики соседей, но, если я хочу составить более разнообразную картину, приходится ЛОМов других бункеров, подписываться на каналы и чаты, пылесосить реддит, читать их медиа, возможно даже ввязываться в дискуссии. Спрашива