воспоминания математиков

Вот два его рассказа про Дмитрия Александровича Вентцеля, крупного военного инженера, генерала, преподававшего в ВВИА. По многим воспоминаниям Дмитрий Александрович был как бы «не от мира сего», подобно нашему Дмитрию Евгеньевичу Меньшову.Навстречу генерал-лейтенанту Вентцелю идет капитан, и генерал видит, что шинель его застегнута не на ту сторону. Раздается возглас: «Товарищ капитан, подойдите ко мне!» Тот подходит, отдает честь. Генерал спрашивает: «Товарищ капитан, знаете ли Вы, в чем отличие мужчин от женщин?» Капитан смущен, некоторое время длится пауза. Вентцель прерывает ее: «Раз Вы не знаете, я поясню: мужчины застегивают пальто на правую сторону, а женщины на левую». Капитан смущен, он краснеет, второпях перезастегивает свою шинель. «Разрешите идти?» «Идите». Капитан поворачивается кругом, начинает удаляться, и снова слышит: «Капитан! Вернитесь!» Тот возвращается, опять становится по стойке «смирно». Следует вопрос: «Так Вы поняли, чем отличаются мужчины от женщин?» «Так точно, понял». «И чем же?» «Мужчины застегиваются на правую сторону, а женщины на левую», – бодро рапортует капитан. Генерал задумчиво говорит «Верно...», и после паузы наставительно: «Но не только этим!»Это, конечно, апокриф, а второй сцены, как мне запомнилось, Константин Иванович был свидетелем.Дмитрий Александрович читает лекцию в Военно-воздушной академии (которую кончал К.И.Бабенко) и видит, что один из его слушателей занят посторонним – он что-то читает. Вентцель поднимает слушателя вопросом: «Что Вы читаете, молодой человек?» «Книгу Ажаева «Далеко от Москвы». «Извольте выйти вон! Помимо того, что Вы занимаетесь на лекции посторонним делом, Вы не обладаете еще и вкусом к российской словесности!»Естественно, на Вентцеля поступил донос: Ажаев был лауреатом Сталинской премии. Генералу пришлось давать объяснения.из статьи В.М. Тихомирова "Константин Иванович Бабенко"

Работа на кафедре математического анализа была довольно напряженной. Кафедра обслуживала несколько факультетов, но особенно трудоемким было заочное отделение мехмата. Оно было несколько раздутым, и большинство его слушателей состояло из великовозрастных студентов, которые тянулись к математике, но были уже неспособны по настоящему ее воспринимать. Для проведения экзаменов на заочном отделении вся кафедра мобилизовалась «в ружье». Аудитория 14-08 была переполнена экзаменующимися, которые очень долго (и тщетно) раздумывали над предложенными им задачами. Во время вынужденных перерывов между опросами преподаватели развлекались разговорами о математике. Володя рассказал мне красивую конструкцию, как можно свести некую задачу чистого математического анализа к функциональному уравнению, определяющую коцикл группы когомологий. Гомологическая алгебра в то время была очень модным направлением. Сейчас модным является микс квантовой теории поля, бесконечномерных представлений и алгебраической геометрии. Позже я узнал, что это уравнение возникло при доказательстве жесткости некоторых гармонических эндоморфизмов, придуманном на семинаре И.М. Гельфанда. Не знаю где, кем и когда оно было опубликовано, но я помню фразу Гельфанда, сказанную на его семинаре: «В основе доказательства лежит гениальное соображение Арнольда, что надо дифференцировать, и решающий вклад Алексеева, что в результате дифференцирования получается гомологическое уравнение. А что сделал я?» Гельфанд запнулся, видимо, удивившись обороту событий, в который завел его собственный язык. Скромность не входила в число основных достоинств Израиля Моисеевича. Но он мгновенно нашелся. Окинув хитрым взглядом аудиторию, он добавил: «Ничего!» – и засмеялся довольный, давая понять, что это шутка.воспоминания М.И. Зеликина

Отношения между Ниной Карловной и Андреем Николаевичем Колмогоровым были непростые, — она осуждала некоторые его поступки по отношению к Лузину. Но несмотря на это Нина Карловна всегда восхищалась математическим гением Колмогорова.В конце тридцатых годов Колмогоров сделал очень интересную работу по геометрии — он построил несколько замечательных кривых в гильбертовом пространстве, "скользящих сами по себе" (обобщающих окружность на плоскости и винтовую линию в трехмерном пространстве; исходной точкой для его исследования послужила "спираль" Винера, основанная на конструкции винеровского процесса). Базируясь на этих своих геометрических идеях, Андрей Николаевич создал теорию экстраполяции случайных последовательностей и процессов. О своих исследованиях Андрей Николаевич сделал доклад на Московском математическом обществе. (По-видимому, это случилось 22 марта 1939 года. Доклад назывался "Об экстраполируемости стационарных рядов в зависимости от характера их спектра".) Нине Карловне очень понравился этот доклад (особенно — геометрия), и после него она подошла к Андрею Николаевичу с комплиментами. Колмогоров был очень тронут. Ему особенно польстило, что он услышал похвалу из уст Нины Карловны. Андрею Николаевичу захотелось усилить впечатление, и он сделал попытку рассказать о том, что эти абстрактные геометрически рассмотрения имеют также и некоторое прикладное значение...Но только он начал об этом говорить, Нина Карловна возмущенно воскликнула: "Фу, какая гадость! Не хочу даже слушать!" — повернулась и ушла. из статьи В.М. Тихомирова "О математиках — с улыбкой"

Как-то в шестидесятые годы (это было принято тогда) в общежитии организовали встречу профессоров и преподавателей кафедры теории функций и функционального анализа со студентами. Дмитрия Евгеньевича попросили рассказать о рождении Московской математической школы. Он начал свой рассказ так: "В 1914 году я поступил в Московский университет. Николай Николаевич Лузин был тогда за границей. Но он договорился с Дмитрием Федоровичем Егоровым, что они организуют семинарий для студентов. И в 14-ом году Дмитрий Федорович такой семинарий организовал. Он был посвящен числовым рядам. В следующем году Николай Николаевич вернулся в Москву и начал руководить семинарием сам. В 1915 году мы занимались функциональным рядами, а в 1916 году — ортогональными рядами. А потом наступил тысяча девятьсот семнадцатый год. Это был очень памятный год в нашей жизни, в тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами..."из статьи В.М. Тихомирова "О математиках — с улыбкой"

Здесь уместно сказать об одной особенно­сти творчества А. Н. Колмогорова. Как-то Израиль Моисеевич Гельфанд, один из са­мых крупных математиков современности (и ученик А. Н. Колмогорова), сказал: «Математика — это марафон». Я думаю, вот что он вкладывал в эту фразу. Подавля­ющее большинство математиков годы и годы, а иногда и десятилетия тратят на развитие одного математического сюжета, создание некоей теории или решение како­й-то отдельной задачи. Нередко на это уходит вся жизнь — большинство матема­тиков «специализируются» лишь в одной какой-то области. Самые крупные меняют темы своих занятий два, три раза, величай­шие, как Гильберт — чуть больше (у Гиль­берта было восемь «сюжетов»).Пример Гильберта особенно показа­телен. Он долгие годы тратил на развитие не­коей одной определенной идеи, теории или на решение отдельной задачи. При этом он не занимался ничем иным, а пере­ключившись, никогда не возвращался к старым идеям. Каждый период его твор­чества, пяти, восьми, десяти и больше лет! Творческая манера Андрея Николаевича была совершенно иной. Он умел концентрировать огромную энергию на сравнительно коротком ("неделю, иногда, может быть, две — не больше") отрезке времени. Вспоминая об открытии всюду расходящегося ряда Фурье, Колмогоров писал: "Последним этапом была неделя (мне он говорил — три дня) непрерывных размышлений, закончившаяся возникшей внезапно конструкцией. Немного позднее без больших усилий возник аналитический вариант первоначальной чисто геометрической идеи". из статьи В.М. Тихомирова "Андрей Николаевич Колмогоров"

Конец 40-х годов был эпохой погромных постановлений против "формалистических" направлений в литературе и искусстве, "буржуазных и лженаучных" направлений в биологии. Один ретивый партийный деятель решил идти в ногу со временем и выступил на одном из заседаний Ученого Совета Математического института им. В.А.Стеклова Академии наук СССР с заявлением, что, дескать, топология это буржуазная лженаука, ненужная для народного хозяйства. Лев Семенович встал и спросил: "Скажите, пожалуйста, решение какой конкретной задачи механики было бы по Вашему мнению важно для народного хозяйства?" Выступавший был ученым, мягко говоря, очень посредственным, занимавшимся теорией механических систем. Он не нашел ничего лучшего, чем с целью саморекламы сказать о задаче, связанной с его собственными, весьма неглубокими исследованиями. Тогда Лев Семенович сказал, что к очередному заседанию Ученого Совета он берется решить эту задачу средствами "буржуазной лженауки" топологии. Свое обещание он выполнил и принес свое решение на следующее заседание Совета. Его оппонент, струсив, конечно же, не явился. Лев Семенович просто проинформировал Ученый Совет, что задача решена. воспоминания М.И. Зеликина об Л.С. Понтрягине

Самым досадным обстоятельством было то, что на город был наложен строгий режим светомаскировки. Однако в камерах к этому не приготовились, и нам пришлось провести первый, а может быть, и второй день вовсе без освещения. С учётом широты и времени года это означало, что мы не могли делать ничего, кроме как дремать на своих нарах да есть пищу, поданную почти в полной темноте. На второй день маленькое окошко в камере закрасили тёмно-синей краской, и тогда нам позволили зажечь лампу. С этого же дня, вместо того чтобы приносить мне еду в камеру, меня стали водить обедать в ближайший ресторан. Кажется, на третий день, когда меня выводили из тюрьмы, я увидел, как в грузовики грузят полицейские архивы. Я понял, что Хельсинки эвакуируют — русские войска приближались. Мне показалось вполне вероятным, что меня попросту расстреляют, чтобы не утруждать себя перевозкой.Я пребывал в каком-то не неприятном состоянии спокойной ясности; такая смерть представлялась мне лишь уменьшенной копией той глупости, которой была заражена вся Европа в то время. Когда на следующее утро меня вывели из тюрьмы, я даже не пытался гадать, какая судьба меня ждёт.Что же произошло на самом деле, я узнал лет двадцать спустя от Неванлинна — к тому времени у меня уже была другая жена. Он, насколько я понял, был резервным полковником Генерального штаба и хорошо известен в правительственных и военных кругах. В день вступления Финляндии в войну он отправился к месту своей службы, которое, по очевидным причинам географического характера, находилось неподалёку от Хельсинки.3 или 4 декабря он присутствовал на официальном обеде, на котором был также начальник полиции. Когда подали кофе, тот подошёл к Неванлинна и сказал:— Завтра мы казним одного шпиона, который утверждает, что знаком с вами. Обычно я не стал бы вас беспокоить такими пустяками, но уж раз мы всё равно встретились, воспользуюсь случаем, чтобы посоветоваться.— Как его зовут?— Андре Вейль.Услышав это, Неванлинна, как он потом рассказывал, был поражён.—

Свою первую статью я опубликовал в 21 год. В то время я не был «молодым»: у таких людей, как, например, Арнольд, публикации появлялись уже в 18-19 лет, и это не считалось чем-то необычным. Я вырос в семье математиков, и моя мать жаловалась, что у всех уже есть научные публикации, кроме ее сына.из воспоминаний С.П. Новикова20 марта 2026 года в МИАН пройдет мемориальная конференция, посвященная С.П. Новикову

В институте А. А. занимался счетом прикладных задач на ЭВМ. По-видимому, у него был особый дар вычислителя. Он говорил, что по звуку работы компьютера можно иногда определить, правильно ли идет счет. Семенов относился к Милютину с большим уважением и позволил ему иметь свободный режим работы. Благодаря этому А. А. в основном работал дома, занимаясь любимым делом: математикой, а также ухаживая за двумя любимыми чадами: маленькой Катей и старшей Ирой. А. А. был замечательным отцом и всегда трогательно заботился о своих девочках. Жена Алексея Алексеевича, Полина Вульфовна, работала врачом-терапевтом в поликлинике АН. Ей, в отличие от А. А., приходилось, конечно, бывать на работе, поэтому дневные заботы о дочерях в основном ложились на А. А. Это его нисколько не тяготило, а скорее наоборот, доставляло радость и удовольствие. На своем 75-летии А. А. сказал, что его лучшие теоремы - это Ира и Катя.воспоминания В.М. Тихомирова об А.А. Милютине

«Пресветлейшая, великодержавнейшая Императрица, Самодержица всея России, всемилостивейшая Императрица и великая жена!Иммануил Кант, магистр, всеподданнейше умоляет Ея Императорское Величество всемилостивейше назначить его на освободившееся место ординарного профессора по кафедре логики и метафизики в Кёнигсбергском университете.Со смертью покойного доктора и профессора Кипсе кафедра ординарного профессора логики и метафизики в нашей Кёнигсбергской академии сделалась свободною. Эти обе науки были доселе предметом особенно внимательного изучения с моей стороны.С тех пор, как я сделался доцентом в здешнем университете, каждое полугодие я читал лекции по обеим этим наукам. Я написал по этим наукам две диссертации, кроме того старался представить некоторую пробу своих занятий в четырех статьях, напечатанных в Кёнигсбергской ученой газете, в трех программах и трех других философских трактатах.Надежда, каковою я себя льщу быть назначенным на академическую службу по предмету сих наук, особенно же всемилостивейшее расположение вашего императорского величества оказывать наукам ваше высочайшее покровительство и снисходительное попечительство, побуждают меня всеподданнейше просить ваше императорское величество всемилостивейше соблаговолить благосклонно утвердить меня на вакантную кафедру ординарного профессора, так как я надеюсь, что академический Сенат в рассуждении требуемой на сей предмет способности будет сопровождать мое верноподданическое искание не неблагоприятными показаниями.Готов умереть в моей глубочайшей преданности вашего императорского величества наиверноподданнейший раб Иммануил Кант.Кёнигсберг, 14 Декабря 1758»В прошении Канту было отказано. письмо И. Канта императрице Елизавете