Московский журнал

«С продовольствием в Москве тогда было нелегко. Студентам университета особые пайки не полагались, а вот в Петровской сельхозакадемии – полагались. Подаю просьбу о поступлении туда. Меня принимают и сразу на 3-й курс, учитывая сданные мною экзамены и лабораторные зачеты в университете. Решил учиться сразу в двух высших учебных заведениях. Тогда это разрешалось.Но я ведь одновременно работаю начальником семенного отдела агрослужбы Александровской железной дороги. Один выход – бросить службу. Прошу увольнения со службы для окончания университета. Мое ходатайство удовлетворяется. Наконец-то я буду только учиться. Я действительно по-настоящему в университете учился один год, когда мог быть там с раннего утра и до позднего вечера. Слушать все лекции, какие хотел, и отрабатывать лабораторные занятия.В этот год я был на полном иждивении мамы. Она своим трудом содержала нас и дала возможность мне кончить университет. Как я это могу забыть?Милая моя мамочка…Помню, как-то поздно вечером возвращаюсь домой из университета по Тверской улице, конечно, пешком. Остановился перед витриной магазина, а там выставлены ветчина, черная икра и прочее в таком роде. Началсянэп. Купить я ничего не могу — денег нет, но я не завидую, а радуюсь. Когда кончу университет, я все это буду иметь возможность купить».Из «Записок о моей жизни» Сергея Саввича Драгунова, опубликованных в № 4 «Московского журнала» за 2015 год.Фото: рынок в Москве времен нэпа.

Отличительная черта Москвы – обилие растительности. К концу XIX века в ведении города находилось несколько садов, более 10 скверов и свыше 20 бульваров. На момент передачи городскому управлению от IV округа путей сообщения (1865) московские сады и бульвары пребывали в неудовлетворительном состоянии (засохшие деревья, ветхие скамьи и прочее).Сначала уходу за ними привлекались подрядчики, но постепенно город взял это дело в свои руки. Улицы обсаживались деревьями. Появились бульвар вдоль Сокольнического шоссе (1873), 13 бульваров на Девичьем поле (1876–1878), бульвары на Стромынке (1893). В 1889 году к городу перешла часть Александровского сада от Воскресенской площади до Троицких ворот – Первый Александровский сад. Второй (от Троицких до Боровицких ворот) и Третий (от Боровицких ворот до Кремлевской набережной) сады оставались в ведении Дворцового управления и служили местом свалки снега из Кремля, что вызывало протесты городских властей.В период 1883–1892 годов в московских садах и на бульварах, для охраны которых наняли около 100 сторожей, было установлено свыше 3000 скамеек. Количество деревьев и кустарников достигало 140000 (саженцы выращивались в питомниках при Екатерининском парке и в Сокольниках). Действовали павильоны для продажи напитков, летом играли оркестры.К началу ХХ века в Москве имелись 26 общественных садов, скверов и парков, 23 бульвара с газонами и 125 бульваров без газонов, обсаженных деревьями. В окрестностях городу принадлежали обширные лесные участки: Сокольники, Воробьевы горы, Мамонтовская дача.Из статьи А. А. Романова «Внешнее благоустройство Москвы в последней трети XIX – начале XX века» в № 2 «Московского журнала» за 2013 год.Фото: Тверской бульвар. Конец XIX века.

На углу Николо-Ямской и Яузской улиц в небольшом сквере водружен крест из белого камня с надписью: «На сем месте будет воздвигнут памятник святому благоверному князю Димитрию Донскому – защитнику земли Русской. В лето 1992 сентября 25 дня». Что-то долго, однако, не приступают к строительству памятника, и, похоже, забыто уже навсегда, что еще в 1932 году здесь стояла церковь святого апостола первомученика Архидиакона Стефана – маленькая, но имевшая немало уникальных достопримечательностей, среди из них – древние «изразцы с изображением святых, находившиеся на барабане церковной главы». Придел мученика Мины украшал иконостас середины XVIII века, а на колокольне звонили колокола, отлитые в 1643 году.В книге «Седая старина Москвы» И. К. Кондратьева (М., 1997), который мог видеть эту церковь собственными глазами, излагается так: «Стефана первомученика, архидиакона. За рекой Яузой, на Николо-Ямской улице, близ церкви Симеона Столпника. Построена деревянной в ХVI столетии; перестроена в ХVII столетии; замечательна своей старой, не подвергавшейся переделкам архитектурой. Весьма мала».15 января 1932 года в Центральные Государственные реставрационные мастерские (ЦГРМ) на имя известного архитектора-реставратора П. Д. Барановского поступила телефонограмма: «Сектор Науки Н. К. П. ввиду предполагаемой сломки церкви архидиакона Стефана на Швивой горке предлагает обследовать это здание с целью выявления, какие детали обработки подлежат сохранению. Ответ требуется срочный».4 февраля Сектор «сломку» разрешил14 и 25 марта сносом занялся Союз геологической разведки. Однако порыв геологов удалось приостановить реставраторам. По сообщению П. Д. Барановского, отраженному в «Дневнике работ архитектурной секции», 7 апреля 1932 года ЦГРМ и Сохозгеоразведка заключили между собой договор, согласно которому первая сторона взяла на себя «научное обследование и связанное с ним производство фотофиксации, обмеров, чертежей <...> научный надзор в процессе работ по разборке архитектурного памятника»

В 1967 году к юбилейной республиканской выставке «Советская Россия» я выполнил мозаику «Матери Мира». Задумывая ее, мечтал о какой-нибудь станцииметро в качестве архитектурной привязки. В конце концов мне неожиданно повезло: станцию «Ботанический сад» (кольцевую) переименовали в «Проспект Мира», и моя тема оказалась уместной в верхнем вестибюле этой станции. Там мозаику и установили. Так началась моя дружба с метростроевскими архитекторами.Первая станция метро, создававшаяся с моим участием, – «Шоссе Энтузиастов» в Москве (архитекторы Ю. Вдовин и В. Черемин). Сначала в торце перронного зала я располагал фигуративную композицию, ориентируясь на исполнение в технике мозаики с рельефом, но потом предложил скульптурную композицию «Пламя свободы» с яркой подсветкой скрытыми светильниками. Все стало лаконичнее, проще, появился эмоциональный порыв… Боюсь показаться нескромным, но все же процитирую одно из тогдашних высказываний по поводу «Пламени свободы»: «Подсветка совершенно преображает работу. Здесь можно с полным правом говорить не о рельефе как таковом, а о светопластической композиции» (искусствовед А. Аграновская). Четыре тематических контррельефа на путевых стенах были отлиты из алюминия и анодированы в золотистый цвет. Центральный горельеф – бетонный, с покрытием стеклокрошкой: получилась фактура, похожая на гранит.Из воспоминаний Заслуженного деятеля искусств РФ Андрея Николаевича Кузнецова, опубликованных в № 7 «Московского журнала» за 2008 год.Фото: Пламя свободы. Светопластическая композиция (Москва, станция «Шоссе энтузиастов»). 1980 год.

Что же это за топоним — «Андроновка»? Относящийся, как мы помним, к трем станциям — МЦК, МЦД и закрытой для пассажиров станции МОЖД начала ХХ века? Станция Андроновка Московской окружной железной дороги была сооружена на территории Ново-Андроновского земского участка, название которого происходит от деревни Новая Андроновка. Последняя находилась на довольно большом расстоянии от станции, между Всехсвятским женским единоверческим монастырем и заводом Гужона; неподалеку тянулся Зо¬лоторожский Камер-Коллежский вал и протекал впадающий в Яузу ручей Золотой Рожок. Ныне на месте разрушенного в 1930-х годах монастыря, недалеко от пересечения шоссе Энтузиастов с Третьим транспортным кольцом, стоит изуродованное церковное здание (шоссе Энтузиастов, 7), а на месте завода Гужона и пришедшего ему на смену металлургического гиганта «Серп и молот» – жилой комплекс «Символ». Топоним «Новая Андроновка» предполагает наличие Андроновки. И действительно, деревня Андроновка (Андроново) существовала у Владимирского тракта близ Рогожской заставы до конца XIX века, когда ее территорию заняли завод Гужона и другие промышленные предприятия. Обе исчезнувшие деревни – Андроновка и Новая Андроновка – находились недалеко от Спасо-Андроникова монастыря, название которого напоминает о его первом игумене – ученике преподобного Сергия Радонежского преподобном Андронике Московском.Из статьи И. Б. Томан «По следам Нищенки» в № 3 «Московского журнала» за 2025 год.Фото: платформа Андроновка Московской окружной железной дороги. Здание для пассажиров.

«Строительство Дворца Советов началось сразу после сноса храма Христа Спасителя. По замыслу, это был огромный круглый зал на 21 тысячу мест. Венчался он большим куполом, на котором размещались как бы устои, служащие постаментом под фигуру Ленина.Высота здания — 300 метров и фигура Ленина, грубо говоря, еще 100 метров. Идея такая была — превзойти все высотные сооружения в мире. В стилобатной части размещались правительственные помещения, зал заседаний Верховного Совета на 5 тысяч мест. Вокруг все шло под снос: до гостиницы «Москва» в одну сторону и до Садового кольца – в другую.Вес стальных конструкций оценивался по техническому проекту в 380 тысяч тонн. Опять таки для сравнения: на главный корпус МГУ израсходовали примерно 38 тысяч тонн стали. Были и недостатки. Прежде всего, пьедестал, в котором нельзя было надежно разместить технические помещения. Получался такой дом самоед: там как бы все сами себя обслуживали. Трансформаторные подстанции должны вентилироваться, чтобы вентилироваться, нужна электроэнергия... Одно за другое цеплялось, масса помещений, непроизводительных механизмов и прочее. После войны начальником строительства Дворца Советов был назначен Александр Николаевич Комаровский — крупный строитель, организатор, великолепно знающий дело, грамотный интеллигентный человек. Во время войны он строил металлургический комбинат в Челябинске, затем был назначен начальником строительства всех атомных заводов и предприятий. Дворец Советов ему достался как бы по совместительству. Он стал разбираться и пришел к выводу, что это здание — не то, что нужно стране в послевоенное время. Требовалось восстанавливать города, заводы... Он сделал подробный доклад Сталину с предложением закрыть строительство, и Сталин с ним согласился. Это был год 1947-й или 1948-й. Но Управление строительства Дворца Советов было сохранено и преобразовано в Управление проектирования и строительства здания Московского университета».Из воспоминаний инженера-строителя А. Н. Кондратьева (1914–1922)

Монастыри – живые организмы, существующие в конкретном времени и пространстве, а значит, вынужденные так или иначе вписываться в конкретные обстоятельства. Особенно это касается обителей столичных, богатых, расположенных в средоточии мирской суеты. Мы не знаем, каким изначально был устав придворного Новодевичьего монастыря, так как древний его архив погиб. Возможно, первая игуменья Елена (Девочкина) просто адаптировала к своим нуждам устав одного из мужских монастырей. Тем не менее известно, что Новодевичий учреждался общежительным, где полагалась общая трапеза. Впоследствии для постригающихся сюда женщин знатного рода стали делать исключения. Так появилось странное сочетание в одних стенах двух уставов –общежительного и особножительного (с трапезой в собственной келье). Кстати, царевна Софья, не по своей воле ставшая одной из здешних насельниц, вела тайную переписку с царским теремом весьма причудливым способом: «В Великий пост от царевен Екатерины Алексеевны, Марфы Алексеевны, Феодосии Алексеевны в Девичь монастырь к царевне Софье Алексеевне приезжаласо стряпнею карлица девка Авдотья... и в той стряпне от тех царевен прислано было писмо, а в нем написано: стрелцы к Москве пришли».Со временем традиция общей трапезы в Новодевичьем монастыре была утрачена – казалось, безвозвратно. Возродить ее удалось только в середине XIX века благодаря усилиям игуменьи Паисии (Нудольской).Из статьи Ю. М. Масловой «Трапеза в Новодевичьем монастыре» в № 6 «Московского журнала» за 2005 год.Фото: трапезная Новодевичьего монастыря.

Первым храмом, который я запомнил еще до войны, была церковь праведной Елисаветы на Дорогомиловском кладбище. Стояла она как раз в створе улицы Дунаевского, видовую перспективу которой сегодня замыкают высотки ММДЦ «Москва-Сити».Дорогомиловское кладбище (восточный его участок, более обширный, носил название Русского, а западный – Еврейского кладбища) возникло во время царствования Екатерины II в соответствии с указом Сената от 1 ноября 1771 года, предписывавшим «умерших от болезни (чумы) по городам при церквах не хоронить, а отвести для них особые кладбища за городом на выгонных местах». Интересно отметить, что до 1941 года на Русское кладбище по 5-му Можайскому переулку с 1-й Извозной улицы гоняли пастись стадо коров, и их мычание будило нас, детей, по утрам. Коров гнали через две арки, расположенные в середине нашего дома. Помимо храма праведной Елисаветы, там, где ныне «Дом Брежнева», фасадом на Можайское шоссе стояло старинное двухэтажное здание аптеки. Такие аптеки, облицованные белым глазурованным кирпичом, имелись почти во всех районах дореволюционной Москвы. На одном из кирпичей я однажды увидел клеймо: «Артур Перксъ. Москва» – и номер телефона. Эту аптеку позже я всякий раз вспоминал, спускаясь в подземный переход Курского вокзала, облицованный некогда точно таким же кирпичом. При ремонте перехода рабочие, сколовшие глазурь, кирпич с клеймом не тронули, пощадив сей «отголосок» начала прошлого века.Из воспоминаний И. Н. Сергеева «По местам моего детства», опубликованных в № 8 «Московского журнала» за 2011 год. Фото: Церковь праведной Елисаветы на Дорогомиловском кладбище.

Ямщики и извозчики – без них нельзя представить себе не только нашу историю, но и самый русский характер. Самыми доступными были «ваньки» – выходцы из деревень. Люди состоятельные предпочитали «лихачей»: у них были сытые красивые лошади и удобные коляски. Помимо «частников», были и городские извозчики, которых в народе называли «голубчиками» или «резвыми». Существовали в прошлом и «грузовые такси» – ломовики, работавшие на лошадях-тяжеловозах.Пунктами постоянных сборищ извозчиков являлись особые трактиры «с дворами», то есть с местами для водопоя, кормления и отдыха лошадей. Сами извозчики нежились в «низке» – особом отведенном для них зале: пили чай и закусывали, покупая со стойки, то есть из буфета, калачи, сайки, весовой хлеб, баранки, дешевую колбасу.На акварели В. К. Коленды первой четверти XIX века изображен извозчичий двор «на Канаве» – в районе древнего московского урочища Болото (ныне улиц Болотной и Балчуг).Из статьи Е. И. Пупырева и О. А. Баловой «История жилищно-коммунального хозяйства в России на полотнах русских художников конца XVIII – начала XX века» в № 8 «Московского журнала» за 2013 год.

По крайней мере со второй половины XVIII столетия Москва не могла обойтись без труда крестьян-отходников. Уже тогда проявилась специализация крестьян Костромского и Ярославского уездов в качестве строительных рабочих-каменщиков, а Московского и Переславль-Залесского уездов – в качестве извозчиков. В Москве XVII века было много «пришлого люда», в том числе крестьян, приезжавших сюда «для торга, заработка» и по другим делам.Москва являлась центром обучения ремесленным специальностям. Судя по записям жилых книг, в первой четверти XVIII века учениками здешних ремесленников ежегодно становились десятки крестьян. Осваивали они прежде всего портняжное, скорняжное, красильное, кузнечное дело. Приходили более чем из 40 уездов, но преимущественно из Московского (особенно из дворцовых сел Тайнинское и Покровское) и из тех, которые впоследствии были включены в состав Ярославской и Костромской губерний.В начале XVIII века крестьяне выступали в качестве строительных рабочих и, по сути, в качестве архитекторов. Например, артель каменщиков в 50 человек подряжалась соорудить «палаты для Московского Судного и Адмиралтейского приказов против образца палат Поместного приказа». Бывало, строили и «против чертежу» (именно так — очевидно, по рисунку, наброску – в 1702 году обязался выстроить каменную церковь в Московском уезде в имении стольника А. М. Апраксина один крестьянин-ярославец). Возведение зданий «против образца» и «против чертежу» открывало известный простор для архитектурного творчества.Из статьи Л. В. Волкова «В Белокаменную на заработки» в № 9 «Московского журнала» за 2014 год.Иллюстрация: Д. О. Аткинсон. Русский крестьянин. 1803–1804 год.