нет было

***Александру СмирновуСвет приснился словно интернет,лето отсекается подавно.Мимо смотришь на себя в ответ,а в ладонях темнота и давка.Пальцы огрызаются как сон,доверяют скомканным карманам.Свет сегодня словно колесо —крутит у виска почти как мама.Дождь, уставши, ждёт меня в лесу,и слепые руки крошат темень.Свет проснулся ни в одном глазу…Извини за тьму, мы не хотели.Из книги «Парад рыб», 2014

Dezider Tóth (Monogramist T.D), Banalities, 1979.Цикл словацкого концептуального художника Дезидера Тотя. Конверты, на которых технические линии немного поплыли. Вышли из функциональности в абстрактное. Четкая регуляция мест для уточнения данных исчезла. Нужны ли новые данные? Или это конверты, сбросившие с себя необходимость стать отправленными?Dezider Tóth (Monogramist T.D), Banalities, 1979.Цикл словацкого концептуального художника Дезидера Тотя. Конверты, на которых технические линии немного поплыли. Вышли из функциональности в абстрактное. Четкая регуляция мест для уточнения данных исчезла. Нужны ли новые данные? Или это конверты, сбросившие с себя необходимость стать отправленными?

Евгений АрбеневИЮЛЬСтынущими руками он накапал чернил на промокашку и выпил. Больно отозвался язык. И мрак снизу доверху охватил. Свет не выключался. Не то, чтобы горел, а негде было повернуть выключатель. Могила женщины 1947 года рождения. Работала бухгалтером. Камни в желчном пузыре. Никто не ожидал смерти, как никто не предвидел падения напряжения в сети. Ни черноволосый Сиг с усталым глубоким взглядом, ни гениальная Мальвина, светло смотревшая на него. Пасмурно. В душе и за окном. Проклятая середина июля. Где твои плавки и босые ноги, где загар и речка? Вместо этого стынут руки.17.07.-20.07.80

Я расширяю хронологию проекта «Стихотворения Руслана Комадея», вчера впервые получилось реконструировать письмо 2006–2009 годов, когда я начинал ходить в студию к Туренко.Это ещё период, когда было непонятно: получится или нет стихотворение. Были попытки надувать элегическую интонацию и затаскивать её приблизительными словами с кривой грамматикой, но более или менее упругие. Такое балансирующее осторожно-свободное плавание.Пока писал текст, нужно было вспомнить это неуверенное освобождающее ощущение, криворукость подбора слов и удивление, что объем заполнился, и стихотворение завершилось.Все последние люди, летают, скрипая рукамиТемный дым, заскорузлые реки, слепые планеты. Только взрослые вдруг оказались одни стариками,что кусают глазами престарелые полугазеты.Им не видно глазниц, их ладони бездонно намокли,Их оставили хилые недоптенцы и останки.Только ветер вздохнул, укусил, повернувши оглобли,Только люди привстали чуть-чуть спозаранку.Под началом начал и в в конце наконечника нечтоОживает и бродит густыми ресницами одаль.Мне не дуйте на ранку, я знаю, где прячут аптечку.Не стучите вы солью и сердцем. Я куплен и продан.

Стихотворения китайского режиссера Би Ганя, выписанные мной из субтитров к его фильму Kaili Blues (это английская версия, с оригинала название переводится как «Пикник на обочине»).*руки за спинойв субтропической тавернеобнимая ветер в дверяхпозже, присев,наблюдаешь за мягким светомповернувшись спиной к городуустье реки на ветру субтропиковпогружает еще не протрезвевший мост,здания, что не хмелеютхранят свою трезвость в тишинезавтра облачноот трех до 12 градусов по Цельсиюпочини дворники, захвати зонтик,пытаясь завязать с выпивкой,шагаешь до восхода солнцараскрыв как и преждегардероб твоего теламолекулы воды проникают сквозь ткань*без музыки глохнут ушибез правил гаснут свечиподобно тому, как люди когда-товерили, что фотография может украсть душуты фотографировала и похитила моюбез лезвий речь немеетоднако я целых девять лет прожил без сердца*горыэто их собственные тенисобакислишком ленивы чтобыразвиваться дальшелеточеловеческие феромоны сильныферомоны души, похожие наводяные лилии*когда слишком много ночейнаслаивается друг на другавсе беззвучно превращается во тьмукогда розы поглощают светих запахи заполняют землюв поисках тебяя возвел дом на высоте птичьего полетачасто наблюдая за пролетающим мимо ветра*рука, зажженная судьбой,возводит для меня 42 ветряные мельницыпостоянный ток природывселенная вырастает из балансаокрестные планеты вырастают из эхаболота вырастают из сонливости землиморщины вырастают из морялед вырастает изо льдасвет аварийной лампы на лестнице временипроникает между щелями где я пишу свои стихиобязательно должен быть тот кто вернетсякто наполнит пустую бамбуковую корзину любовьюобязательно должна крошиться глинав то время как долина раскрывается,как разжимающийся кулак*словно парализованный тракторбелый уксус, влажные сны, дикие помело,воспоминания, втиснутые в вены на моих рукахфонариком, излучающим свет сквозь мою ладоньони как дельфины падающие сквозь облака*все повороты и изгибы скрытыв плотных птичьих стаяхнебо и море их не видятно во сне он

Дом — это ракурс. Понял это, только смотря фильм Хоу Сяосяня «Пыль суетной жизни» (1986). В этом нежно-сновидческом, искривленном в любви и заботе фильме, где пространства частями обрываются друг от друга и прирастают с обратных сторон, девушка уезжает в город. Отец сломал ногу. Дед делает костыль. Влюбленный парень мается с учебой-не учебой. А есть дом семьи, почти всегда одним ракурсом, ракурсом фотографии памяти. Слева зелень, камни, окошки, беглые ступеньки по центру, лесенка, темный проем. Правее спуск с холмика, немного перспективы, люди в других семьях на соседних обочинах домов. То есть дом помнится чаще снаружи, сбоку, не изнутри. Изнутри укромное, изнутри это и есть ты, внутренность своего дома, вы с ним совпадаете, поэтому он и дом. Поэтому мне мерещатся и снятся только боковой вход со стороны труб нашей квартиры в Петропавловске, сбоку от гаражей и берега. Потому мне и мерещится перекресток в Тагиле, дерево, куда я залезал. Кусты перед балконом. Баня перед двором. Это боковое, эти ракурсы возле нагревают теплом внутренний дом снаружи.

У Велимира Хлебникова в «Зангези» рассказывается про «наше страшное время словами Азбуки», «Звездной Азбуки», заново соизмеряющей, раскрывающей связи между предметами вселенной, звуками разных языков и семантическими кристаллами протосмыслов. Среди песен звездного языка были такие:«И За-за радостей — глаза.Вэ пламени незримого — толпа.И пенья Пэ,И пенья Ро сквозь тишину,И криков Пи».Зангези в сверхповести поясняет, что здесь «алгебра слов смешана с аршинами и часами». После дается расшифровка частей языка: «Вэ значит вращение одной точки около другой (круговое движение)» или, скажем, «Пэ — беглое удаление одной точки прочь от другой, и отсюда для многих точек, точечного множества, рост объема (пламя, пар)».Друг Хлебникова и его хоронитель художник Петр Митурич искал форму, как же выложить «Звездную Азбуку» визуально как универсум. Они придумал это сделать через разомкнутые-сомкнутые кубы подле друг друга. Каждый из них несет свой угол вселенной во вселенной, искажается на своих гранях от силы ее или меняет форму. Вместе они дают пульсирующую стабильность языка-мира. Всего кубов «Звездной Азбуки» было около 200, они вкладывались друг друга и помещались в небольшую коробку. Как я понимаю, Петр Митурич не успел доделать, потом за него доделывал его сын Май.У Велимира Хлебникова в «Зангези» рассказывается про «наше страшное время словами Азбуки», «Звездной Азбуки», заново соизмеряющей, раскрывающей связи между предметами вселенной, звуками разных языков и семантическими кристаллами протосмыслов. Среди песен звездного языка были такие:«И За-за радостей — глаза.Вэ пламени незримого — толпа.И пенья Пэ,И пенья Ро сквозь тишину,И криков Пи».Зангези в сверхповести поясняет, что здесь «алгебра слов смешана с аршинами и часами». После дается расшифровка частей языка: «Вэ значит вращение одной точки около другой (круговое движение)» или, скажем, «Пэ — беглое удаление одной точки прочь от другой, и отсюда для многих точек, точечного множества, рост объема (пламя, пар)».Друг Хле