Психолог без морали | Ольга Сальникова

Михаил Врубель — Демон сидящий, 1890.Печальный Демон, дух изгнанья,Летал над грешною землей,И лучших дней воспоминаньяПред ним теснилися толпой…М.Ю. Лермонтов. ДемонРазбирая раннее развитие психики и формирование архаического Эго, может возникнуть вопрос: почему психоанализ вообще так пристально обращён к младенческому периоду?Потому что именно там мы можем наблюдать психику в процессе её возникновения. Видеть, как постепенно формируется Эго — ещё хрупкое, зависимое, затопляемое возбуждением, но уже пытающееся организовать внутренний и внешний мир. И хотя психика взрослого человека становится значительно более устойчивой, в состояниях острого стресса, перегрузки или длительного напряжения человек неизбежно склонен регрессировать к более ранним способам функционирования. Это не исключение и не патология как таковая — это один из базовых законов психической жизни.Именно поэтому реакции взрослого человека нередко несут в себе следы ранних фиксаций.Особенно ясно это становится при рассмотрении тревоги.Тревога появляется вместе с развитием способности предвидеть. Вместе с возможностью удерживать в психике будущее, оценивать реальность, планировать действия и постепенно переносить напряжение, не разряжая его немедленно.Когда ребёнок осваивает двигательную сферу — учится ходить, управлять телом, контролировать сфинктеры, — он приобретает не только навыки. Он начинает переживать собственную отдельность и способность воздействовать на мир. Так формируется основа самостоятельности и принципа реальности.Но вместе с этим появляется и новое психическое измерение: возможность ожидать опасность.По сути, тревога оказывается тесно связана с самой способностью мыслить. Предвидеть — значит тревожиться. Но именно способность переносить тревогу делает возможным адаптацию к реальности.Ребёнок снова и снова повторяет пугающие ситуации — в игре, фантазии, сновидениях — пытаясь овладеть тем, что когда-то переживалось как сокрушающее. И когда прежняя опасность оказывается преодолимой, возник

Рафаэль — Преображение, 1516-1520.На ранних этапах развития объект ещё не переживается как полноценная отдельная личность. Он существует прежде всего как источник удовлетворения. Младенца интересует не внутренний мир матери, а её способность устранять напряжение.Следы этого способа отношений сохраняются и во взрослом возрасте. Человек может требовать любви, восхищения, эмоционального участия или постоянного присутствия другого, почти не задаваясь вопросом о переживаниях самого партнёра. Другой оказывается нужен не как отдельный субъект, а как функция поддержания самоуважения, снижения тревоги или подтверждения собственной значимости.Именно поэтому некоторые отношения строятся вокруг бессознательного требования: будь для меня источником внутреннего благополучия, но не предъявляй собственной отдельности.Следы первоначального состояния никогда не исчезают полностью.Стремление вновь пережить океаническое чувство — растворение границ, освобождение от отдельности, сопричастность чему-то безграничному — продолжает существовать во взрослой психике. Оно может принимать самые разные формы: религиозный экстаз, патриотическое слияние с коллективом, растворение в идеологии, влюблённость, переживание толпы, подчинение харизматическому лидеру.Во всех этих состояниях человек временно перестаёт ощущать себя ограниченным и отдельным. Он становится частью чего-то большего, более сильного и, как ему кажется, почти всемогущего.Особенно отчётливо эти процессы проявляются у людей, фиксированных на ранненарциссических уровнях развития. Их самоуважение остаётся зависимым от постоянного внешнего подтверждения. Они нуждаются не просто в любви или признании, а в непрерывной нарциссической подпитке, поддерживающей чувство собственной ценности.Одни пытаются получить её через доминирование, контроль и агрессию, воспринимая внешний мир как удерживающий их законное всемогущество. Другие — через покорность, страдание и демонстративную беспомощность, бессознательно добиваясь заботы и эмоционального о

Илья Репин — Крестный ход в Курской губернии, 1880-1883.Постепенно младенец вынужден отказаться от веры в собственное абсолютное всемогущество. Но сама потребность в соприкосновении с ним не исчезает. Она меняет форму.С развитием всемогущество переносится на внешние объекты — прежде всего на родителей. Взрослый начинает восприниматься как источник силы, защиты, удовлетворения и возможности выживания. Присоединяясь к могущественному объекту, ребёнок как будто вновь получает доступ к утраченному переживанию безграничности.Слияние с «великим» объектом временно уменьшает внутреннее чувство беспомощности и восстанавливает нарциссическое равновесие. Самоуважение в этой логике оказывается тесно связано не столько с реальными достижениями, сколько с субъективным ощущением близости к всемогуществу. Ребёнок чувствует собственную ценность постольку, поскольку переживает себя связанным с источником силы, любви или идеала.Для младенца любовь могущественного взрослого имеет почти тот же психический эффект, что и удовлетворение голода. Потеря любви переживается как утрата нарциссической опоры и сопровождается снижением самоуважения. Восстановление любви — как возвращение чувства внутренней полноценности.Именно поэтому дети готовы отказываться от многих непосредственных удовольствий ради сохранения любви значимого взрослого. На этой способности и строится раннее воспитание: обещание любви и угроза её утраты становятся мощнейшими средствами формирования поведения.Позже эти механизмы усложняются. Нарциссические и сексуальные потребности начинают дифференцироваться. Сексуальное влечение направляется на объекты, тогда как нарциссические конфликты всё больше разворачиваются внутри психики — между Эго и Супер-Эго.Любое переживание несоответствия идеалу снижает самоуважение. Любое приближение к идеалу временно восстанавливает ощущение внутренней ценности.

Сальвадор Дали — Космическая Мадонна, 1958.Исходной точкой психики младенца является состояние, которое психоанализ описывает как океаническое чувство — переживание неразделимого единства с миром, лишённого границ, нехватки и тревоги.Истоки этого состояния обычно связывают с внутриутробным существованием. Ребёнок не сталкивается с ожиданием, отсутствием или необходимостью овладевать напряжением. Тепло, насыщение и защита не требуют усилия. Нет зазора между желанием и его удовлетворением. Потребность ещё не успевает оформиться как нехватка.После рождения психика некоторое время продолжает функционировать так, словно внешний мир является продолжением самого младенца. На ранних этапах отсутствует представление об объектах. Младенец переживает собственное всемогущество.Пока возбуждение быстро снимается, иллюзия всемогущества сохраняется. Но постепенно ребёнок сталкивается с опытом, который невозможно полностью контролировать: голодом, ожиданием, фрустрацией, отсутствием матери. Возникает переживание напряжения, которым нельзя овладеть немедленно. Именно в этой точке начинается медленное отделение Эго от внешнего мира.Так психика впервые обнаруживает существование объекта.Фрейд описывал раннюю фазу развития как стадию «рафинированно приятного Эго». Всё приятное в этот период переживается как принадлежащее Эго, тогда как неприятное воспринимается как чуждое и навязанное извне. В примитивной форме этот механизм можно выразить так: всё хорошее — моё; всё плохое — приходит от другого.Это способ первоначальной организации психики, ещё не способной выдерживать амбивалентность и признавать ограниченность собственного контроля.Этот способ переживания мира не исчезает полностью и во взрослом возрасте. В моменты нарциссической уязвимости психика нередко возвращается к примитивному расщеплению. Именно поэтому в любовных конфликтах человек может ощущать себя единственным носителем любви, терпения и искренности, а партнёра — источником неблагодарности, жестокости или непонимания. В т

«Пациент с компульсивным неврозом навязчиво беспокоился о своей одежде, которая должна была подходить безукоризненно, иначе он испытывал крайнюю неудовлетворенность. По существу проявлялась ипохондрия относительно одежды. Оказалось, что одежда фактически составляла часть его здоровья. Любые шероховатости в одежде означали для пациента телесное заболевание. Он включил одежду в схему тела».— Отто ФенихельНа этой цитате мы остановились на чтении в Невротическом кружке, переходя к теме архаического Эго и раннего психического развития.Фенихель здесь описывает не обсессивную аккуратность и не эстетизм, а психическую организацию, в которой внешний объект перестаёт переживаться как внешний.Одежда включается в схему тела: граница между Я и объектом оказывается недостаточно сформированной.Такой человек может выглядеть функциональным, собранным, контролирующим себя и пространство вокруг, но внутри отсутствует устойчивое чувство собственной непрерывности. Не формируется спокойное внутреннее переживание: «я остаюсь собой, даже если что-то несовершенно».Одежда в этой конфигурации начинает выполнять функцию внешней психической оболочки. Плотная ткань, правильный контур, отсутствие складок становятся способом удерживания границы Я.Отсюда — болезненная чувствительность к швам, биркам, пятнам, неровностям ткани, а также стремление немедленно «исправить» или заменить одежду при малейшем нарушении целостности образа. Иногда — бессознательный выбор тесных вещей, где давление ткани создаёт ощущение собранности и формы.Психика реагирует не на одежду, а на угрозу утраты собственной формы. Поэтому Фенихель говорит об ипохондрии относительно одежды: нарушение внешней оболочки переживается как телесное повреждение.На уровне архаического Эго внешний объект ещё не отделён от Я и используется как вспомогательная структура для поддержания психической целостности. Это касается не только одежды.Другой в такой организации психики также нередко функционирует не как отдельный субъект, а как контейнер,

Невротический кружок · встречаЗавтра продолжаем чтение Фенихеля: — ранняя перцепция и первичная идентификация — всемогущество и самоуважение — развитие двигательной сферы и активное приспособление — тревога⏱ 90 минут 📍Встречи проходят стабильно по вторникам в 15:15🤑 Участие: 300₽https://t.me/+u0ihjbrnf3QwMzRi

Хелен Аллингем — портрет Луизы Патерсон, 1871.Эссенциальная депрессия — состояние, возникающее не столько вследствие утраты объекта, как при клинической депрессии, сколько вследствие недостаточности его внутреннего формирования. Поэтому здесь важно отличать депрессию как реакцию на потерю от более глубокого нарушения способности к объектным отношениям.Для того чтобы человек мог горевать, внутри него должен существовать объект, в который вложена психическая и либидинальная энергия. Горевание предполагает наличие внутренней связи: привязанности, амбивалентности, памяти, эмоциональной насыщенности отношений. Даже болезненная утрата подтверждает сам факт существования объекта во внутреннем мире.При эссенциальной депрессии эта способность нарушается значительно раньше — на этапе формирования внутреннего объекта.Психика младенца изначально не способна самостоятельно перерабатывать возбуждение и собственные состояния. Ему необходим психически присутствующий другой, способный принять его переживание, выдержать, обозначить и вернуть в переработанной форме. Благодаря этому телесное напряжение постепенно становится аффектом, аффект — переживанием, а переживание — частью внутреннего мира.К примеру, младенец плачет от голода, а вовлеченная мать отражает и называет его состояние: «Кто у нас тут проголодался?». Так между телесным ощущением и психическим смыслом начинает формироваться связь. Именно так развивается способность к символизации и либидинальному вложению в объект.Если же первичный объект оказывается эмоционально отсутствующим — депрессивным, холодным, механичным или недоступным для аффективного контакта, — этот процесс нарушается. Переживания ребенка не получают достаточного отражения и связывания, не обретают психической формы. В результате внутренний объект оказывается обедненным или недостаточно устойчивым для формирования глубокой эмоциональной привязанности.Такие пациенты нередко способны вступать в отношения, поддерживать социальные связи, функционировать професси

Джек Новик — известный американский психоаналитик, доктор философии. Обучение у него было посвящено выстраиванию процесса терапии от начала до завершения, где внимание уделяется не только технике, рамкам и завершению, но прежде всего — отношениям между пациентом и аналитиком.Я часто говорю о том, что аналитическая терапия — это живые отношения, в которых появляется возможность проживать сложные чувства, не находящие выхода в повседневной жизни. В концепции Джека Новика терапия понимается как переход от закрытой системы саморегуляции — с её ригидностью, повторениями и позициями жертвы/агрессора, где отсутствует выбор и доминирует реактивность — к открытой системе, в которой возникает способность выдерживать напряжение, выбирать, строить отношения, создавать и развиваться. По сути, терапия движется от зажатой, самоподдерживающейся боли к более живому и подвижному опыту, где удовольствие от жизни перестаёт восприниматься как угроза.При этом терапия остаётся длительным и эмоционально нагруженным процессом. Несмотря на профессиональную нейтральность, у аналитика возникают чувства к пациенту, и работа с ними требует осмысления и опоры на профессиональное сообщество — супервизии и интервизии. Завершение терапии сопровождается переживанием утраты с обеих сторон, и это естественная часть процесса, указывающая на его значимость. Способность прожить это завершение, а не обесценить или оборвать его, — важный критерий проделанной работы.Терапевтический контракт и сеттинг — это структура, которая регулирует отношения, задаёт границы и предполагает ответственность обеих сторон. Работа с зарубежным опытом позволила мне пересмотреть отдельные аспекты контракта и внести изменения, направленные на большую ясность и прозрачность в терапевтических отношениях.Это обучение стало для меня не только уточнением профессиональных ориентиров, но и важной точкой опоры — с элементами коллегиальной поддержки. Ещё один шаг в формировании моей профессиональной идентичности и расширении инструментов

Рене Магритт — Две сестры, 1925.Мы часто сравниваем себя с другими, как будто все люди изначально находятся в одинаковых условиях. Будто бы существует единая точка старта, одинаковая способность жить эту жизнь и одинаковый доступ к реальности.Но психоаналитический взгляд здесь гораздо сложнее. Жак Лакан писал о том, что существует нечто вроде абсолютной реальности — того, что невозможно воспринять напрямую и полностью. Человек всегда соприкасается с миром через собственную психику: через язык, ранний опыт, отношения, тревоги, желания, внутренние защиты.Именно поэтому реальность для каждого субъективна. Она неизбежно проходит через индивидуальную «линзу» восприятия.У кого-то психика легче выдерживает неопределённость, фрустрацию и несовпадение ожиданий с действительностью. У кого-то напряжение переживается острее, а контакт с реальностью требует больших внутренних усилий. И здесь нет «правильных» и «неправильных» людей. Есть разные способы психики организовывать опыт существования.Даже сиблинги, выросшие в одной семье, — хороший пример того, насколько не существует одинаковых стартовых условий. Одни родители, один дом, похожие события — и совершенно разное переживание мира.Поэтому, когда человек спрашивает: «Почему у него получается, а у меня нет?» — он сравнивает не просто результаты или обстоятельства. Он сравнивает две разные психические реальности. А это сравнение почти всегда оказывается бессмысленным.Потому что за внешне похожими жизнями могут стоять совершенно разные внутренние конструкции: разная степень устойчивости, разный опыт отношений с тревогой, близостью, потерей, желаниями — и разная способность выдерживать саму жизнь.Одна из задач психоанализа — не научить человека «правильно жить» и не привести его к некой универсальной версии реальности. Скорее, речь идёт о постепенном исследовании собственной психической оптики: своих защит, повторяющихся сценариев, способов видеть себя, других и мир. Не для того, чтобы стать «идеально адаптированным» человеком, а

Невротический кружок · встречаЗавтра продолжаем чтение Фенихеля:— искажения и сопротивление— перенос— критерии интерпретации— переход к теме раннего психического развития (архаическое Эго)⏱ 90 минут📍 Встречи проходят стабильно по вторникам в 15:15💠 Важно: это последняя встреча в формате участия на условиях доната.Дальше формат будет меняться — это момент завершить текущий цикл или присоединиться к группе.https://t.me/+u0ihjbrnf3QwMzRi

✍️Есть три свободных окна для консультаций на ближайшее время:Вторник — 13:00 Четверг — 13:40 и 15:40Можно выбрать удобное время и написать мне.

Густав Климт — Даная, 1907–1908.Эротические сны очень интересны как часть психики, которая говорит с нами символами, чувствами, странными смещениями. Иногда эмоция во сне больше, чем сам сюжет. Такие сны часто вообще не про секс. Точнее, не только про него. В них очень много про желание быть выбранным, замеченным, про потребность в эмоциональном отклике и психических инвестициях со стороны другого. Поэтому такие сны могут переживаться почти нирванически. В них появляется очень редкое ощущение: будто тебя наконец хотят без необходимости что-то доказывать, удерживать, заслуживать. Будто рядом возникает человек, с которым можно просто раствориться в контакте. Но тогда мне кажется важным не только само наслаждение сна, а то, чем он заканчивается.А что если сон заканчивается не удовлетворением, а обрывом? Кто-то помешал, контакт прервался, партнер отвлекся, исчез, и вместе с этим ощущение близости тоже исчезло. И человек просыпается уже не столько от возбуждения, сколько от очень знакомого чувства — будто его снова оставили без продолжения контакта.И вот эта маленькая деталь кажется мне намного важнее самого эротического сюжета.Потому что иногда сон показывает не только желание любви, а сам способ, которым человек пытается ее получить. Как будто потребность в признании становится настолько сильной, что человек уже не замечает, сколько собственного либидо он вложил в попытку удержать другого рядом.Слишком сильно старался понравиться. Слишком много психически отдал. Слишком незаметно для себя сделал другого местом, через которое хочется залатать собственный дефицит.И тогда прерывание сна будто становится очень точным моментом встречи с реальностью: я так хочу получить вложение в себя, что уже растратил самого себя в этой попытке.Как нам известно, сон — это не только «королевская дорога к бессознательному», но и попытка психики хотя бы символически воплотить желаемое. А желаемое мы можем получать очень разными способами.

Эгон Шиле — Объятия (Любовники), 1917.Есть состояния, в которых желание близости становится почти невыносимым. Хочется не просто быть рядом с другим, а проникнуть внутрь его психики, занять там исключительное место, устранить саму возможность дистанции. Но именно здесь возникает парадокс: чем сильнее стремление к полному присвоению, тем быстрее начинает исчезать само напряжение желания.Как будто психика одновременно хочет двух несовместимых вещей — абсолютной близости и сохранения того пространства между двумя людьми, в котором вообще возможно влечение. Потому что другой, превращённый в продолжение собственного Я, перестаёт переживаться как другой. А желание не рождается внутри полного совпадения.Наверное, поэтому самые интенсивные отношения почти всегда содержат в себе что-то мучительное: неопределённость, дистанцию, невозможность окончательно узнать, что происходит в психике другого и какое место ты в ней занимаешь. И одновременно именно это делает связь живой.Психика очень плохо переносит такую подвижность. Ей хочется остановки: ясности, гарантий, окончательной правды о любви, чувствах, значимости. Хочется прекратить колебание. Но желание, кажется, вообще не существует в остановке.

Андре Бруйе - Клинический урок в Сальпетриер, 1887.Говорить сегодня об истерии как будто неактуально. Кажется, что само слово исчезло из популярного психиатрического языка. Оно растворилось среди тревожных расстройств, соматизации, РПП, зависимостей и нарциссических нарушений. Создаётся впечатление, будто истерия осталась где-то в XIX веке — рядом с корсетами, обмороками и театром.Но исчезла ли она на самом деле?Этот вопрос обсуждался на конференции в Тбилиси в докладе Бруны Марци. И, возможно, сегодня правильнее говорить не об исчезновении истерии, а о трансформации её проявлений.Современная истерия редко выглядит как классическая конверсия времён Фрейда. Она больше не говорит параличами или потерей голоса. Теперь она отражается в хронической тревоге, пищевых ограничениях, истощении, телесной гиперфиксации, бесконечной медицинской диагностике, «непонятных» симптомах, которыми человек буквально оказывается прикован к своему телу.Тело снова стало сценой. Изменился лишь спектакль.Особенно важной мне показалась мысль Бруны о том, что симптом — это не просто поломка. Это форма коммуникации. Попытка психики сказать то, что невозможно выдержать психически, невозможно напрямую осмыслить или символизировать.Истерический симптом всегда обращён к другому. Он требует взгляда, расшифровки, присутствия.И в этом смысле современная культура создаёт практически идеальные условия для истерического функционирования. Мы живём в эпохе, где тело одновременно становится объектом контроля, проектом, капиталом и витриной. Оно должно быть молодым, продуктивным, сексуальным, но при этом дисциплинированным и полностью управляемым.Беременность всё чаще планируется как проект. Старение переживается как крах или провал. Симптомы каталогизируются быстрее, чем успевают быть осмыслены. И тогда психическое всё чаще начинает говорить через соматическое.Симптом одновременно может быть и наказанием, и защитой, и исполнением желания, и способом отказаться от этого желания.Психоанализ вообще неудобен тем

Для меня подобные встречи — скорее праздник психоаналитической мысли, чем просто конференция.Живые доклады, актуальные вопросы, пространство для размышления, споров и внутренней работы. Там, где появляется несогласие, обычно начинается настоящее осмысление.Благодарна за этот опыт, диалог и возможность вновь почувствовать психоанализ не только как профессию, но и как живой процесс.