над гнездом кукухи

Чем лучше я распознаю и управляю своими состояниями, тем в большей безопасности я нахожусь, и силы стоит тратить именно на это, а вовсе не на поиски редфлагов у каждого встречного и поперечного. Потому что редфлаги находятся даже у хороших людей и почему-то в упор не заметны у всякой швали. И это ещё один парадокс.

Прочла несколько женских историй про мужчин-мошенников. Профессия древняя и, видимо, вечная. Масштаб разнится — тут и тарелочники, и мелкие попрошайки из серии «сами мы не местные», и вечные женихи с возлюбленными в каждой из безвизовых стран… В целом дело живёт и процветает. Ущерб от этой саранчи бывает нешуточный. Когда тебя под видом большой любви поимели на деньги, внутренних последствий не избежать. И если те, кто поздоровее и покрепче, отплачут своё и пойдут жить дальше, то другие, чья предиспозиция располагает к ре-травме, могут основательно ухнуть вниз. Во-первых, доверие к собственной персоне (а это начало всех начал) падает к нулю. В отношения с собой просачиваются ноты презрения — что ж ты, умная такая, дала себя развести? Во-вторых, исчезает доверие к окружающим — а на нём, между прочим, строится нормальный взаимообмен с миром. Включаются грубые обезболивающие защиты — например, «я теперь вижу всех насквозь». А за ними уже идут новые травма-компенсаторные «правила жизни», которые как раз-таки жить полноценной жизнью ни за что не дадут. Вот такой парадокс. И когда мы видим этих надломленных униженных женщин, сама собой возникает мысль, что так поломать человека способны лишь отъявленные злодеи. Мы тут же представляем, как они планируют наперёд каждый свой шаг и даже репетируют перед зеркалом свою обольстительную улыбку. И конечно — тут и сомнения быть не может — им известно, какие они мерзавцы. Они в восхищении от собственной подлости и гордятся ею, как иные гордятся спортивными кубками. А как иначе? Но я читаю истории дальше, а там… «… мои вещи он вернул только через пару месяцев через общение с адвокатом, перекинув через забор. А потом как ни в чём не бывало — ты моя судьба, я всё осознал, согласись на кофе»«...при этом писал мне, что надеется, что мы опять сблизимся»«… у него есть главная бывшая, по которой он до исх пор страдает»«… плакал по телефону, что у него чёрная полоса, и никто на свете не готов его поддержать»«… заваливался в гости со словами

Некоторое время назад я просила подписчиков в параллельных соцсетях рассказать, как их называли в семье. И вот я дозрела, наконец, поделиться некоторыми соображениями про имена и прозвища. Будет довольно непричёсанно, но сейчас я исповедую принцип «лучше как-то, чем никак» — иначе совсем перестану писать. По моим ощущениям, официальное имя даётся одновременно и для расширенной семьи, включая тех, кого уже нет в живых, и для большого социума. Такие вот два адресата. И потому ребёнок ещё не родился, а родители уже прикидывают, хорошо ли будет звучать Алла Валерьевна — не слишком ли много «л»?. Там до «Валерьевны» ещё как до неба, но вопрос имени решается с замахом на будущее. Дело-то серьёзное. В другой семье муж говорит забеременешей жене: «У нас всех первых мальчиков называют Алексеями. Так что, если родится мальчик, он тоже будет Алексей». И тут сразу много смыслов. Наши традиции важнее, это раз. Мальчик через имя вписывается в наш род, это два. И сына своего он тоже должен будет назвать правильно, это три. Опять же, дитё ещё не пришло на свет, но вокруг него уже сплелась целая история, и если когда-то очередной Алексей решит назвать своего первенца иначе, это будет мощное послание предкам — я ломаю правила игры, нравится вам это или нет. Дочь названа в честь ныне здравствующей и очень грандиозной бабушки: тут сразу и подношение на её алтарь, и послание девочке — соответствуй! Ещё больше требования соответствовать ляжет на плечи мальчика, названного в честь прадеда-героя. А если этот прадед понёс мучительную смерть, возникает двойное послание — и будь таким, как он, и не будь (с чем, как вы догадываетесь, ребёнку обойтись непросто). А вот непривычное имя, условная Иоланта на фоне соседских Насть и Даш: тут мне слышится или вызов, или своего рода напутствие — «пусть твоя жизнь течёт иначе, чему у нас». Ситуационное имя типа Владилен тоже сродни оберегу, попытка получить благословение у фигур власти и вместе с этим — спокойную жизнь. Оберегом будет и самое распрос

Уменьшительные формы могут быть привычными, вроде Алёнки, а могут как будто мало вязаться с изначальным вариантом (например, Кася для Оксаны). Это едва ли случайность. Иногда таким образом родитель, не согласный с официальным именем, находит для себя компромиссный вариант или же через условную Касю допроживает какую-то свою секретную историю, одновременно намекая о ней. Порой за подрастающим чадом закрепляется «самоназвание» ребёнка, когда он ещё не выговаривал как следует своё имя — например, Нася вместо Насти. Или младенческие Букашка, Гусеничка, Фасолька, которые живут годами, если не десятилетиями, сохраняя особый флёр нежности между родителями и детьми. Вообще непонятные для людей сторонних прозвища имеют самую большую силу — как слова из тайного языка только для своих. Следом идёт разное зверьё: оленёнок, котёнок, зайка. Порой ситуативно-ласковое обращение перерастает в полноценное альтернативное имя — Теля, Лягушонок. И тут уже полшага до обидного. Мопсик (из-за формы носа), Мартышка (всё время ломается и гримасничает), Курица (ничего не понимает с первого раза), презрительное Коза Иванна… Грань между подтруниванием и ярылком почти незаметна, и родители охотно этим пользуются — «не на что дуться, я же пошутила!», хотя ребёнок безошибочно ощущает, что ему транслируют на самом деле. Надо сказать, что любое прозвище хорошо лишь тогда, когда оно хорошо для обеих сторон. Если же оно ребёнка задевает, прозвище становится инструментом унижения и насмешки — как, например, Царевна Несмеяна для глубоко депрессивной девочки. Несколько раз встречала «Куклу» — такую своеобразную замена тёплому «дочка». В «кукле» слышится тихое бытовое расчеловечивание даже больше, чем в безразличном «она»; лишение не только имени, но и статуса живого, чувствующего существа. В том же примерно ряду будут кулёма, рохля, дурень, не вырвавшиеся в сердцах, а повторяющиеся из года в год. Словно и нет в подрастающем человеке ничего, кроме той черты, которую на него проецируют старшие. Особая

Пост, скорее, для коллег — будет триггерно и непонятно. Кажется, я уже рассказывала о своей практике на телефоне доверия и о том, как нарвалась на специфического клиента. Сейчас я расскажу ещё раз в надежде, что кто-то забыл напрочь, а кто-то и вовсе не читал. Так вот, когда я на заре психфака пошла отрабатывать свои часы, руководитель практики поведал нам, что на московские телефоны доверия регулярно звонит перверт. И я тогда запомнила это слово — именно «перверт», а не «психотик» или «человек с расстройством личности», и сделала внутри себя заметку, что надо бы разобраться, кто это и чем он отличается от прочих. Он и правда вскорости позвонил, а принимать звонок выпало мне. Разговаривал он довольно холодно — точно не из аффекта — и явно по привычному скрипту. Начал с утверждения, что он нарвался на очередного непрофессионала, который ему ничем, конечно же, не поможет, поскольку я ничтожество и пустое место. Следом спросил, не думала ли я, что ему будет несложно меня найти. Ведь было бы правильно наказать меня за мою никчемность, пояснил он, и уточнил, не страшно ли мне однажды столкнуться с ним по дороге домой. Это всё, что я запомнила, а на чём разговор завершился (сотрудники телефона не должны класть трубку первыми) — не помню, хоть убейте. У меня тут же включилась травматическая диссоциация, из-за которой всё происходящее разворачивалось не здесь и нп со мной. Сейчас-то мне ясно, что никому из нас, новобранцев, разговаривать с этим человеком в принципе не следовало, но — как-то так.В общем, опыт скверный. Наверное, именно по этой причине у меня до этого самого загадочного «перверта» много лет не доходили руки. Но пробил час, и в моей жизни случился Ракамье со своим чудесными формулировками, коими я и хочу поделиться в своей вольной интерпретации. Итак, говорит Ракамье, вот психотик. Психотик стоит на обломках реальности и разрушенного Я. Всё хаос, всё прах. У психотика не существует ни внутреннего конфликта (это удел невротиков, а когда всё разрушено— конфликто

Всем нам когда-то рекомендовали собраться.Иногда это звучало как напутствие. Иногда как понукание: а ну соберись, тряпка! А иной раз — как требование перестать витать в облаках, вернуться в реальность. И надо сказать, большую часть жизни призыв собраться я воспринимала, как необходимость стать ещё более напряжённой, жёсткой и оторванной от собственных чувств (как если бы закусить губу с такой силой, чтобы не заметить, что на палец ноги упал молоток).То есть, ничего хорошего в этой рекомендации для меня не было.Но кое-что со временем изменилось. И теперь я предлагаю взглянуть на собранность как на особое рабочее состояние, сравнив его с тремя другими, всем нам знакомыми. Это возбуждение «бей-беги», замирание и коллапс. Зачем? А затем, что разные состояния делают нас чуть ли разными людьми, и я говорю это абсолютно серьёзно. Они драматически меняют ощущение тела, восприятие происходящего, наши стратегии и выборы. Если совсем просто, то невозможное в состоянии А — легче лёгкого в состоянии Б. Есть о чём задуматься, правда?Начну с бей-беги. Это состояние, включившееся не по делу, сопряжено с переизбытком дезорганизованной энергии. В нём ажитация. Масса лишних телодвижений. Силы как будто бы есть, но применить их к чему-то полезному невозможно (а потому в ход идут скроллинг ленты, генеральная уборка или просто поиск пятого угла). В этом состоянии префронтальная кора, наш ценный рабочий инструмент, переходит из режима гибкой, контекстной регуляции в режим примитивных защитных схем. Поэтому в «бей-беги» мы ни учиться не можем, ни вообще владеть собой. Замирание, как ни странно, тоже связано избытком энергии и напряжения. Только в отличие от «бей-беги», в этом состоянии невозможно даже пропылесосить квартиру: энергия заперта. Человек обездвижен и выглядит отключённым от происходящего, но его тело «гудит» как высоковольтный проводо — со стороны это очень легко заметить. Как и «бей-беги», замирание — ответ на реальную или воображаемую угрозу, и чувствительность в нём обост

Вот оно, наше оптимальное состояние. Из него и планировать, и работать, и впервые браться за что-то совсем непривычное — самое милое дело. Всё ладится, всё спорится, всё горит в руках.Посмотрите, собранность отличается от предыдущих трёх состояний не количественно — качественно. По сути, это единственный режим, в котором мы сами себе хозяева. Это значит, что действовать эффективно и вдумчиво мы можем только из собранности. Не из бей-беги. Не из замирания и тем более, не из коллапса. Если мы находимся в одном из этих трёх состояний, то что бы мы с собой ни делали — как бы себя ни запугивали, ни стимулировали кофе, ни обещали золотые горы — результата не будет. Не из-за недостатка компетенций, а по той причине, что мозг настроен либо выживать, либо восстанавливаться. И оба варианта несовместимы с интеллектуальной нагрузкой.Догадались, к чему я веду? Ага, именно к тому, что задача быть продуктивным в режиме выживания решения не имеет. Нам надо решать другую задачу — задачу управления своими состояниями. Научиться экологично выходить из бей-беги и замирания, не доводить себя до коллапса и уже затем искать свою внутренню тропинку к собранности. Она будет у каждого из нас своя, поскольку зависит от особенности индивидуальной психофизиологии. Но что общего в векторе этих тропинок — так это то, что начинаются они с расслабления. Точка старта — всегда выдох, а не напряжение; это мягкое тело, тёплые и податливые мышцы, открытый, свободно плавающий взгляд.Тут, кстати, и кроется ответ на популярный вопрос «как победить прокрастинацию?». Действительно, как перестать ходить из угла в угол/вытирать невидимую пыль/сидеть, уставивишись в стену, вместо того, чтобы делать дело? Всё верно, надо помочь себе выбраться либо из бей-беги, либо из замирания, в зависимости от того, куда мы попали. Принуждая себя работать через «не могу», мы только усугубляем внутренний ужас и усиливаем потребность откладывать и избегать, чем и замыкаем порочный круг. Думаю, вы понимаете, о чём я.Терапия —

Страх вокруг работы: выходить, увольняться, соглашаться на новую, впервые пробовать, отказываться, конфронтировать…По моим наблюдениям, эта тема звучит в терапии немногим реже, чем тема отношений с мамой или партнёром, и немудрено — ведь она тоже про вечное «я и другие».А потому, несмотря на общий окрас тревожных переживаний, важно понять, из каких ранних структур они растут, поскольку в каждом случае напитывание — точнее, допитывание, в процессе терапии будет разным. Дьявол в деталях.Работа как грозная сила, которая задавит, расплющит, и меня больше не будет? Как место, где я всегда и всем чужая? Это структура существования, самый ранний опыт — от перинатального периода до конца второго месяца жизни.Работа как чьё-то бесконечное «дай!», на которое не успеваешь ответить? Как пространство, в котором лучше умереть, чем создать кому-то проблемы? Как дикий лес, где никто не придёт на помощь? А это уже структура потребности, период от двух до восьми месяцев.Работа как необходимость отказа от собственных интересов? Как задокументированная утрата права сказать «нет, для меня это слишком»? Как территория, где я напрочь теряю инициативность? Привет структуре автономии и воли, которая формировалась в период от восьми месяцев до четырёх лет.Работа как сборище саркастичных критиков, которые тут же обнаружат несостоятельность моей точки зрения? Как громкий голос большинства, которому лучше уступить? Это сбой в структуре мнения, относящейся к промежутку между пятью и девятью годами.Работа как территория, на которой я рискую оказаться самым слабым звеном? Как место, где, как я ни стараюсь, другие справляются лучше? Возможно, тут фонит структура солидарности, период между семью и двенадцатью годами.И это лишь одна сторона медали. Все примеры, которые я привела, относятся к сбоям в самом начале каждого из периодов. Если бы они случились позже, работа была бы рингом для поединков, где победить следует любой ценой, а, значит, надо и кричать громче других, и не чураться подставлять п

Я — женщина. Эта данность так крепко вшита, что захотелось прислушаться к ней заново. Пока я вдали от дома, и дистанция очищает восприятие, можно заняться перепроверкой очевидных вещей. Словно взять и перебрать антресоль, даже примерно зная, что на ней лежит.И вот что у меня получается. Я совсем не похожа на мужчин. Даже удивительно, как, относясь с ними к одному виду, можно быть настолько отличной. Я очень телесна. Мой цикл — диктатор. Он заставляет меня быть всё время разной и постоянно адаптироваться к самой себе. Хочу я есть или жрать, какие у меня фантазии и как ложатся волосы у лба — всё подчиняется его логике. Пред месячными я словно заброшенное кладбище, а на первый день цикла чувствую себя огородом, с которого, наконец, сошёл снег. И если высший пилотаж на этой карусели предполагает учёт паденияй и взлётов, иногда задача сводится к простому — как-то себя пронести, не ошалев. Я очень чувственна. Я хочу, чтобы мне гладили волосы. Мне нужно каждый день вдыхать хлебный запах собачьих лапок. У меня есть разные духи — для утренней работы, на конец февраля, для поездок в Молдову. Я покупаю кремы не ради обещанного омоложения, а за текстуру, приятную для подушечек пальцев. Кстати, хранилище моей памяти расположено именно в пальцах. Они помнят Дорическую, помнят шершавость входной двери в давно разрушенный дом и довольно много всего интимного. Поэтому я больше их не мучаю гель-лаком — они заслуживают нежности. Мне важна моя кухня. где каждая мисочка стоит на строго отведённом месте. Иногда я специально хозяйничаю на ней с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, что пространство обволакивает меня хорошо подогнанным платьем. И время тоже должно обволакивать, а не толкать в спину. Готовка в спешке — тяжкая повинность, и хмурая еда в конце, тогда как неспешное колдовство, перемежающееся паузами, всегда заканчивается появлением потрясающего супа. И работа моя — тоже кухня. Не лаборатория, а добротное помещение в деревенском доме с ухватами и большой печью.Я неотделима

Поймала себя на том, что снова перепроживаю давнюю историю. Плохую для меня историю. Когда-то я побывала в отношениях с человеком с выраженной нарциссической акцентуацией — тех, что описаны многократно и подробно. Сперва идеализация («ты одна», «ты не такая, как все»), потом узнаваемый наборо обесценивающих инструментов. А ещё вспышки ярости, контроль, бесконечные продавливания на то, чего я не хотела, попытки изолировать меня от друзей… В соцсетях это называется «он выбрал яркую личность, чтобы потом её разрушить», и сказать, что эти отношения повлияли на мою жизнь, будет довольно мягкой формулировкой. А потому время от времени я оглядывалась назад, чтобы свериться  —  выросла я из той истории или нет. И, оглядываясь, замечала разное. Когда-то изумлялась динамике — и правда всё по учебнику.Когда-то встречалась со своим не прожитым тогда гневом.Когда-то жалела ту девочку и спрашивала её, как ей помочь. А сейчас, снова прикасаясь к тем событиям, я смотрю на случившееся как будто немного сверху. И ещё отчётливее, чем раньше, вижу себя. Яркой личностью я не была — я была травмированным дитём, чей внутренний раскол, скорее всего, хорошо считывался. Меня можно было брать голыми руками как идеальную жертву, у которой из всех копинговых стратегий работала только «притворись мёртвой»: в любой непонятной ситуации я цепенела, теряла дар речи и тихо умирала внутри. Неудивительно, что мне хотелось найти посредника, кто встанет между мной и миром, будет моими глазами (я очень плохо видела) и моим голосом. Но чудеса случаются редко, и в роли рыцаря оказался… не совсем рыцарь. Впрочем, едва ли бы он сам согласился с таким выводом. Нанесла ли эта история мне вред? О, безусловно. Убеждённость «я ни на что не способна», с которой  бесконечно долго не получалось расстаться. Неприятие мужского, страх и отвращение перед ним. Разрыв и без того слабого контакта со своим Селф, приведшего к полной дезориентации — кто я, что я, куда мне идти? Недоверие к своим чувствам и оценкам. Отчуждение

Всегда ли человек, который делает вам плохо — законченный мерзавец?Вопрос с подвохом.Одно из тяжких испытаний — уход за дементивным родственником. Настолько, что самые взрослые и ответственные люди на пике выгорания могут отрицать болезнь: он доканывает нарочно, он всё понимает и просто издевается! Пусть рядом лежит медицинское заключение, где чёрным по белому указан диагноз — неважно. Всё равно иногда будут приходить мысли, что так себя вести можно только из-за морального изъяна. Кто бывал в такой ситуации, тот знает.Это я к чему...В психологии есть крайне триггерная тема. Триггерная не только, скажем так, для любителей, но и для профессионалов, сплошь и рядом теряющих объективную позицию. Обозначу её так: трудные люди.В просторечье нарцы, токсы, профессиональные жертвы, эмоциональные абьюзеры… Как о них обычно гвоорят?Они отлично умеют виноватить. Они сверхтребовательны и не в меру обидчивы. Их жалобы агрессивны, а их сосредоточенность на негативе и уровень эгоцентризма буквально изумляют. Они умудряются перескочить от идеализации к обесцениваю за одну секунду и постоянно кем-то ужасно, ужасно недовольны. Нетерпимы к критике. Как будто напрочь лишены рефлексивности. От взаимодействия с ними у взрослых начинаются мигрень и изжога, а как уж достаётся бедным детям — просто промолчу. В общем, не люди, а ходячий кошмар.В принципе, невыносимым для других бывает каждый из нас (и в моменте мы можем искренне об этом не догадываться). Так что разница с трудными людьми у нас больше количественная, чем качественная. Но если более благополучный человек способен удерживаться в условной зоне позитива, то человек трудный в ней практически не бывает. Ему почти всегда плохо, и плохо рядом с ним.И вот смотрите. Когда дело касается пациентов с депрессией (с высокой тревожностью, со склонностью к зависимым отношением). психологи умеют говорить об их проблемах без морализаторства. Среди моих коллег есть чёткое понимание, почему в состоянии острой тревоги невозможно учиться новому или

Я пишу этот текст, размышляя о важности удержания профессиональной позиции, с кем бы мы, как психологи, ни имели дела. Этичность терапевта заключена и в том, что он не даёт этических оценок личности. Он может оценивать поступки. Может точечно конфронтировать идеям и намерениям. Но не более. Кроме того, хорошая терапевтическая работа вырастает исключительно из понимания клиентской (пусть и сильно искажённой) картины мира и никогда — из намерения навязать лучшую свою. Поэтому даже когда мы пишем о феноменах тяжёлых личностных расстройств, нам лучше сохранять нейтральность, не уступая соблазну в красках описывать злодейства, творимые трудными людьми.По крайней мере, в своих профессиональных текстах я буду стараться так делать.Если же сейчас кто-то из тех, кому «в ленту залетел этот ужасный текст» оставит мне комментарии, что я «оправдываю негодяев» или что «призываю негодяев понять и пожалеть», то вот я пишу чёрным по белому — нет. Нет у меня для вас ни единого призыва. Этот пост, как и большинство других, я выкладываю для своих постоянных читателей и для читателей-коллег. Потому что знаю, что эта тема сильнее всего триггерит кого? Да-да, тех самых трудных людей.

Как-то ночью меня донимала мигрень, сон не шёл, и я стала думать, как происходит наше развитие. Раньше я часто видела его как усложнение. Если было просто и стало сложно  — значит, вот оно, случилось. Например, как с иностранным языком, когда в звуковом винегрете вдруг начинаешь вычленять отдельные слова. Потом винегрет превращается в речь. Потом в ней появляются оттенки, двусмысленности, шутки. Приходит удивление: оказывается, в родном языке есть не переводимые в точности слова, да и обратно на родной не всё переводится буквально. Выходит, способы видеть вещи, называть чувства и состояния разные? Ого!  И вот так, шаг за шагом, открывается новый мир — и снаружи, и внутри. Это и есть развитие. Один из его вариантов.А ещё существует интеграция. Маленький ребёнок, слушая сказку, радуется, что зайчик ускакал от волка. Для него пока что зайка хороший, а волк — плохой, и нужно время, чтобы оказалось, что у волка есть волчата, да и самому волку не выжить без еды. Осознав это всем собою как неизбежную и более точную правду, человек выходит из плоскости в точку объёмного видения: никто не плох и не хорош — таков мир.Это интеграция. И возможно, она случится после того, как в игре ребёнок, «примерив» на себя волчью шкуру, вдруг соприкоснётся со внутренней волчьей правдой. Рефлексирующий подросток с изумлением замечает, что желает противоположных вещей. Ему хочется максимальной похожести на сверстников. Так же выглядеть. Говорить на том же языке. И вместе с тем он жаждет соприкоснуться со своей уникальностью. Как тут быть? Ни на одном из полюсов нет решения, но возможно, однажды он сумеет интегрировать «как все» и «не как все» в непротиворечивую картину. Если родители ему немного помогут, разрешив красить волосы и носить ту же одежду, что ценится в его компании. И тогда, будучи принятым в стаю, он сможет спокойно формировать свою идентичность. Всякий раз, когда нам удаётся дойти до точки интеграции, она становится для нас ступенькой наверх.  И вот что я поняла про интеграцию: У

В дивном новом мире длинное тире, которое я ставлю вручную — знак того, что мои тексты пишет джипитишечка.Ну ок.Видимо, натуральность написанного надо подтверждать через грамматические ашибке ,а также через пробел перед запятой вместо пробела после🙈

Сдаётся мне, что, чем крепче опоры внутри нас, тем меньше ожиданий и претензий к миру. И наоборот. Когда опоры оказываются в дефиците, мы выкатываем к миру такой райдер, что и чертям становится тошно.Возьму наивный пример. Вот у себя есть я, стоящая на двух ножках. Не то чтобы они никогда не пошатывались, но в целом как-то держу баланс. Выхожу в люди. Зарабатываю денежку. Храню в телефоне контакт хорошего сантехника. И что мне в этом случае нужно от мужа? Чтобы бывал рядом, пах родным, чесал мне спинку по запросу. Что-то поважнее тоже, конечно, бывает нужно (хотя что важнее правильного запаха?), но точно не про жизнь и смерть, верность до гроба и предательство, всё или ничего. Без драмы, в общем, и уж тем более без трагедии.А вот есть другая я, ещё не вставшая не ножки. Ползаю в памперсе, пытаюсь подняться, но пока, как говорили когда-то, не походень — только сидень. И вот уже мне нужна от мужа целая вселенная, да ещё и с гарантиями наперёд: зарплата, никаких задержек после работы, на заставке в ноутбуке — непременно мой портрет. И чтобы записана в телефоне была как Любимая и Единственная. Это уже вопрос жизни и смерти, потому что сама себя я ни накормить не смогу, ни памперс поменять.Эти две позиции не заданы раз и навсегда, и потому мы едва ли сможем рассчитаться на первых и вторых. Точнее, среди нас есть те, кто большей частью пребывает на второй, но всегда-всегда быть на первой не сумеет никто. Если я просяду в деньгах, мне, к примеру, захочется в какой-то момент зашипеть, что сволочи-стоматологи безбожно задрали цены. Это и будет претензией к миру, не оправдавшему мои ожидания.Потому-то к старости всё больше ворчунов. И деревья им раньше были зеленее, и мороженое стоило двадцать копеек. Оно понятно. Когда ресурсы убывают, когда всё меньше можешь положиться на пенсию и собственную память, каждый угол становится слишком острым. Мир утрачивает остатки своего дружелюбия, и хочется на него прикринуть — не офигел ли ты?И дальше мне хочется думать в разных направлени