Психология смутных времен

Спорт как классовый маркер Спорт принято считать универсальным для всех: «тело у всех одно, правила одни, победитель объективен». Это одна из устойчивых иллюзий современности.Выбор спорта никогда не случаен. Он зависит не только, и не столько, от «характера» и не от «темперамента» или « предрасположенности» ,а от габитуса - усвоенного отношения к телу, времени, риску, боли и показу себя. Выбор спорта определяется классовой принадлежностью и культурной легитимностью. Народные ( то , что принято считать более социально низкими) классы. Основная характеристика - они используют тело как инструмент, тело будет страдать и изнашиваться выполняя работу. Футбол, бокс, борьба, хоккей, регби и тд. Какие мы имеем черты? ⁃ Прямой физический контакт, ⁃ Допустимость боли и травмы, ⁃ Коллективность и подчинение индивидуального тела общей задаче, ⁃ Минимум эстетических требований.Здесь тело мыслится как рабочее средство. Оно должно выдерживать нагрузку, терпеть, быть эффективным. Боль,травмы и ущерб либо сразу предполагаются, либо являются вполне допустимыми и частыми. Эти виды спорта хорошо ложатся на опыт физического труда и нестабильности. Тело это то, что можно израсходовать, оно подлежит износу, как инструмент. Жизнь «инструмента» как правило не будет долгой, карьера коротка, частота травм ставит крест на потраченном времени и спортивном будущем. Например показателен футбол: он дешёв, доступен, коллективен и построен на бинарной логике «мы/они». Он формирует сильную идентификацию без выхода в реальное действие — идеальную форму управляемого коллективного аффекта.Доминирующие( элита) классы: тело как форма и статус. Теннис, гольф, фехтование, верховая езда, парусный спорт, горные лыжи.Предполагают ⁃ Дистанция и контроль, ⁃ Минимизацию грубого контакта, ⁃ Высокие требования к технике и стилю, ⁃ Дорогая инфраструктура и длительное обучение.Здесь тело — не инструмент, а объект ухода и демонстрации. Важно не только что делается, но и КАК. Эти виды спорта требуют времени, прост

Посмотрел я на днях фильм «Нюреньерг» (2025) и теперь имею личное мнение, не претендующее, но все же :Рассел Кроу хорошо сыграл Геринга — но это не исторический Геринг. Кроу сыграл сильную, убедительную и психологически плотную фигуру. Проблема не в качестве игры — проблема в типе личности, который он воплотил.Кроу играет человека закона, контроля и внутренней вертикали. Даже когда его персонаж жесток, в нем ощущается структура долга, напряжённое Сверх-Я, сдерживаемая агрессия. Это анально-нарциссический тип: сила, дисциплина, честь, способность удерживать аффект.А Геринг ( по моему мнению) был другим.Исторический Геринг — это орально-нарциссический, регрессивный, первертный тип. Не контроль, а жадность. Не долг, а удовольствие. Не закон, а упоение властью. Его нарциссизм был инфантильным и демонстративным: униформы, ордена, роскошь, тело как объект наслаждения. Сверх-Я у него слабое. Он не борется с собой, он потребляет мир.Кроу же играет Геринга так, будто перед нами мрачный судья или военачальник, человек, раздавленный ответственностью и знанием зла. Это психологически убедительно — но это не Геринг. Это фигура другого порядка: почти трагическая, почти обсессивная.Поэтому, для меня, возникает странный эффект:роль сыграна хорошо, а персонаж нет.Кроу не фальшивит. Он просто переводит Геринга в свой психический регистр, превращая орально-первертного нарцисса в человека долга и внутреннего конфликта. В результате мы видим не исторического Геринга, а «Геринга, каким мог бы быть человек другого типа личности».И именно поэтому образ работает драматургически — и не работает исторически.Исторический Геринг — это не сдержанная ярость и не внутренний конфликт. Это психическая регрессия, жадность, инфантильное удовольствие от власти и тела. Он не держал себя — он распускался. Не выдерживал напряжение — он его заедал, закупоривал морфием, роскошью, позами и трофеями.У Кроу нет главного: оральной мерзости Геринга.Той самой ненасытности, когда человек не может остановиться — н

В конце 1970-х К. Андерс Эрикссон и Уильям Чейз провели эксперимент, ставший классическим для психологии памяти. Их испытуемым был студент, известный в литературе под инициалами S.F. В начале исследования его объём кратковременного запоминания ничем не отличался от нормы: он уверенно воспроизводил около 7 случайных цифр, что соответствует классическому «магическому числу» Миллера.Затем началась длительная тренировка. На протяжении примерно двух лет S.F. регулярно выполнял задания на запоминание всё более длинных рядов случайных цифр, в сумме проведя около 200 часов практики. Постепенно его результаты выросли до поразительных величин — 70–80 цифр подряд, воспроизводимых без ошибок. На поверхностный взгляд это выглядело как радикальное расширение объёма памяти.Однако ключевой момент эксперимента состоял в следующем. Когда исследователи заменили цифры на буквы, способность испытуемого мгновенно вернулась к исходному уровню — около 6–7 элементов. Никакого переноса «натренированной памяти» не произошло.Анализ показал, что S.F. не увеличил вместимость рабочей памяти как таковой. Он выработал сложные смысловые стратегии кодирования: группировал цифры, связывал их с хорошо знакомыми числовыми структурами (датами, спортивными результатами, интервалами), превращая длинную последовательность в иерархию значимых блоков. Рабочая память оставалась узким входом, но через неё быстро подключались структуры долговременной памяти.Эксперимент стал одним из самых сильных аргументов против идеи универсальной «тренировки памяти». Он показал, что память расширяется не как биологическая ёмкость, а как способ символической организации опыта. Когда меняется код — цифры на буквы, привычные структуры распадаются, и субъект вновь сталкивается с фундаментальным ограничением.

Деструктивные(токсичные) тренинги личностного роста.Один из первых тревожных маркеров — систематическое нарушение личных границ.Участников вынуждают к откровениям, публичному вскрытию болезненного опыта, интенсивным эмоциональным реакциям «на глазах у группы».Отказ трактуется не как право субъекта, а как страх, сопротивление, неготовность к росту. Деструктивные тренинги активно эксплуатируют идею тотальной ответственности.Сообщение звучит просто: если ты страдаешь — ты сам виноват.Социальные, биографические и травматические факторы игнорируются. Реальность редуцируется до «внутренних блоков», которые якобы можно устранить усилием воли.В итоге растёт чувство вины, усиливается самонаказание, неудача интерпретируется как личный дефект.Ещё один ключевой элемент — обещание полного контроля над жизнью.Травма, бессознательное, телесные и социальные ограничения объявляются «убеждениями», от которых нужно избавиться.Это не зрелость, а нарциссическая регрессия — фантазия всемогущества, в которой зависимость и уязвимость вытесняются как «слабость».Реальная психическая работа подменяется магическим мышлением.Если посмотреть на структуру токсичных тренингов, становится заметно их сходство с тем, что описывается как механизмы идеологического контроля:контроль среды и информации,разделение мира на «проснувшихся» и «спящих»,сакрализация лидера,подавление критики,подмена сомнения виной.Происходит контроль поведения,информации,мышления, эмоций.Это эксплуатация уязвимости.На практике участники часто сталкиваются с ростом тревоги и депрессии,чувством вины за «неудавшуюся трансформацию», зависимостью от тренера или группы,нарушением критического мышления,ретравматизацией.Парадоксально, но вред нередко интерпретируется как «болезненный, но нужный рост» — классический механизм рационализации. Здесь уместно вспомнить Б. В. Зейгарник, которая подчёркивала:нарушение мышления и личности часто маскируется под активность и убеждённость.Формальная целеустремлённость, аффективный накал и идеологи

Так называемый «Арзамасский ужас» — одно из самых загадочных и ключевых событий в духовной биографии Льва Толстого. Это не просто эпизод тревоги или паники, а подлинное экзистенциальное потрясение, ставшее поворотным пунктом его внутренней жизни и мировоззрения.Летом 1869 года, возвращаясь из Симбирска в свое имение, Толстой остановился в Арзамасе и испытал внезапный, непостижимый ужас. Он описывает это как вторжение в душу ужаса смерти и бессмысленности:«Меня вдруг охватил страх, ужас смерти, такого рода, какого я не испытывал никогда прежде. Я почувствовал, что жизнь моя остановилась, что нет в ней ничего, что бы могло быть впереди…»Это событие Толстой потом называл «Арзамасским ужасом» и вспоминал как пробуждение от иллюзий обыденной жизни — семьи, творчества, общественных успехов.Это не был страх конкретной смерти, а страх перед пустотой бытия, чувство, что всё — и любовь, и труд, и искусство — не имеет никакого смысла перед лицом неизбежного небытия. Толстой вдруг увидел разложение жизни изнутри:«Что бы я ни делал, всё бессмысленно; зачем писать, любить, строить — если всё равно смерть всё уничтожит?»Это состояние — крайняя форма экзистенциального отвращения, близкая к тому, что Сартр позже назовёт «отвращением к бытию», а Киркегор — «болезнью к смерти».Ирвин Ялом описывает подобные состояния как «экзистенциальное осознание смерти» или «пробуждающее переживание» — момент, когда человек внезапно сталкивается с собственным конечным существованием и видит хрупкость всех смыслов.«Столкновение со смертью — не разрушение, а пробуждение. Оно очищает человека от иллюзий и может стать источником подлинной жизни.»— И. Ялом, “Вглядываясь в солнце”С точки зрения Ялома, арзамасский эпизод — не патологический страх, а экзистенциальное пробуждение. Толстой потерял старую систему смыслов и начал искать новую — религиозно-нравственную. Именно это пробуждение легло в основу его последующего духовного кризиса и философского поворота.Толстой пережил то, что позднее Камю назовёт оп

Джон Ролз — американский политический и моральный философ считает, чтодаже твое старание — не твоя заслуга.Мы любим верить, что успех — это результат труда, таланта и упорства.Но Джон Роулз разрушает эту моральную установку.Он говорит: всё, что мы считаем своей заслугой, — результат случайности рождения.Ты не выбираешь свой интеллект, темперамент, даже способность быть трудолюбивым, упорным или усидчивым. Ты не выбираешь семью, где тебя учили настойчивости, ответственности и доведению дела до конца.Это не твоя «добродетель» — это дар среды.«Даже готовность человека использовать свои способности зависит от условий, которые он не выбирал».— Джон Роулз, «Теория справедливости», §17Если ты умеешь трудиться — тебе просто повезло родиться там, где труд ценили.Если ты ленив — тебе не повезло с окружением, которое не дало внутренней структуры долга.В обоих случаях — нет заслуги, нет вины. Есть только моральная случайность.Роулз пишет: человек не заслуживает ни своего таланта,ни того, что общество ценит его именно за этот талант.Интеллект, красота, спортивные способности — всё это дар природы,а не результат морального выбора.«Тот факт, что кто-то обладает большими природными талантами, не делает его более достойным; точно так же, как не делает менее достойным того, кто родился с меньшими способностями».Поэтому справедливое общество — не то, где каждый «получает по заслугам»,а то, где случайность рождения компенсируется системой равных возможностей.Неравенства могут быть допустимы лишь тогда,когда они улучшают положение тех, кому не повезло.«Природные дары — общие ресурсы общества, и их распределение должно приносить пользу всем, особенно наименее обеспеченным».Роулз переворачивает миф о заслуженном вознаграждении за достижения:твоя трудоспособность — не твой подвиг, а результат удачи.И если даже старание — не твоя заслуга,то ни один успех не может служить оправданием несправедливости.

НЕ СМЕШНО! Я уверенно не поклонник стендапа и прочих комиков. Нет, не то что бы я, как известный современный философ, считал, чтостендап-комик - "жрец Либерального Ада". Нет. По мне - пусть шутят, ничего страшного. ))Кто-то посмеется. ))Но вот у представителей христианства есть свои суждения на эту тему: Смех как духовная угроза. Что говорят святые?Иоанн Лествичник: “Смех — враг покаяния”«Не доверяй своему телу, пока не станешь пред гробом. Не доверяй веселью, пока не получишь прощения. Кто смеется, тот не плачет; а кто не плачет, не очистится от скверны».— «Лествица», Слово 7 о плачеИоанн Златоуст: “Где смех — там и бес”«Где много смеха, там бесы водятся; ибо смех рождается от беспечности, а беспечность — от нечистоты».— Беседа на Евангелие от МатфеяПреподобный Серафим Саровский: “Смех — разрушение духа”«Смех и праздность — враги молитвы. Когда душа смеётся, она забывает Бога».Пахомий Великий: “Смех — как звон падения”«Брат, когда ты смеешься — ты звонишь в колокол своего падения».Св. Иоанн Златоуст:«Где ты видел, чтобы Христос смеялся? Никогда — но часто Он печалился.Теперь — время скорби и борьбы, а ты смеёшься?»(Беседа на Послание к Евреям, XV)Св. Климент Александрийский:«Не должно возбуждать смеха, особенно в присутствии старших и достойных.Не подобает смеяться во всяком месте, перед всяким и обо всём.Постоянный смех — есть безмерность и невоздержание.»(«Педагог», кн. II, гл. 5)Св. Никодим Святогорец:«Откажись от шуток, насмешек и смеха, если хочешь быть истинным христианином.Кто этого не делает, тот христианин лишь по имени, а не по духу.»(«Невидимая брань»)Преп. Иоанн Лествичник:«Ничто так не противно смирению, как праздный смех.Кто плачет о грехах своих, тот не смеётся.»(«Лествица», слово 7)Св. Игнатий (Брянчанинов):«Смех расслабляет душу, уничтожает благоговение, охлаждает сердце к молитве.Душа, вкусившая покаяния, не находит вкуса в смехе.»(«Аскетические опыты», т. I)

Этическое бегство: когда мнимая нравственность и правильность является латентной формой страха«Мириться лучше со знакомым злом,Чем бегством к незнакомому стремиться!Так всех нас в трусов превращает мысль,И вянет, как цветок, решимость наша»Гамлет. Социальные нормы. Религиозная мораль. Традиционные «ценности». Жить по этим правилам удобно и психологически безопасно. Мораль даёт порядок, долг придаёт смысл, всё разложено: что можно, что нельзя, как «должно». Зрелые и цельные люди?Навряд ли. Как правило это форма защиты от страха жизни, отказ от личной свободы, идентификация с внутренним и внешним агрессором. Страх свободы — той самой, в которой никто не подскажет, что делать, где нет никаких гарантий. Нет гарантий рая, одобрения, почета. Нет гарантий и твои выборы зависят от тебя.Этическое бегство — это жизнь в долге без выбора. Когда человек подчиняется нормам не потому что хочет, а потому что боится ошибиться. Мораль становится щитом от тревоги, от хаоса внутренних противоречий. Так человек перестаёт быть живым, превращаясь в функцию закона.С психоаналитической точки зрения это идентификация со Сверх-Я — внутренним судьей и надзирателем, который диктует, как «правильно». Самоосуждение - искупление - невроз ответственности. «Хочу» заменяется на «надо» и «правильно»Но «надо» никогда не насыщает — оно лишь откладывает встречу со «страшным» желанием. Чтобы вырваться из этического бегства, человек должен совершить экзистенциальный скачок — из универсального в личное.Это означает отказаться от гарантии «правильности» и вступить в парадокс веры,где добро и зло уже не предписаны,а должны быть осмыслены в живом отношении между человеком и Бытием.Человек в свободе не ищет подтверждения, что поступает правильно,он живёт в неопределённости, где выбор всегда риск,и именно в этом риске рождается подлинное «Я». Отказ от гарантий — важнейший компонент свободы.Люди, застрявшие в этическом бегстве, живут внешне «правильно», но внутренне мертвы.Как в анекдоте : « Живешь то ты прав

«Тёмная триада» В современной психологии под «тёмной триадой» понимают совокупность трёх личностных конструктов: нарциссизма, макиавеллизма и психопатии. Несмотря на различия в проявлениях, их объединяет эгоцентрическая направленность, снижение эмпатии и инструментальное отношение к Другому.Нарциссизм в данном контексте трактуется как грандиозность и стремление к признанию. Макиавеллизм отражает стратегическую установку на манипуляцию объектами ради удержания власти и контроля. Психопатия характеризуется дефицитом суперэго, неспособностью к вине и раскаянию, импульсивностью и эмоциональной холодностью. В первую очередь, в эту категорию попадают социальные акторы, для которых Другой выступает не как субъект отношений, а как объект использования: политические лидеры, корпоративные управленцы, медиаперсоны. Их биографические траектории нередко окрашены харизмой, экспансией и стремлением к доминированию, при этом близкие связи остаются хрупкими и подверженными разрушению. В социальном поле такие фигуры могут быть одновременно идеализированы и демонизированы, поскольку они воплощают амбивалентное сочетание притягательной силы и деструктивного потенциала.