Чёрт из Пушкино

«Потом их всех убили»Мой папа в молодости работал советским военным переводчиком в Ливии и Кувейте. В Кувейте он застал маленькую войну — вторжение Саддама Хусейна (закончившееся «Бурей в пустыне» и другими интересными вещами). Историю из первых рук можете прочитать тут, напечатали в Газете к прошедшему Дню военного переводчика)Меня, кстати, больше всего заинтересовал отрывок про то, как по-разному реагировала советская Москва на военные угрозы, когда папа был в 80-ых в Ливии, и когда он был в Кувейте:«Тогда, в Кувейте, я особенно почувствовал, что дома все разваливается. По западным новостям бушевали, «двинули флот на защиту», «гарантирован жесткий ответ» — а наш МИД лишь бубнил, что все «под контролем». Мне это запомнилось, потому что я был в похожей ситуации в Ливии. Во время той командировки союзники как-то передали нам, что есть сведения о подготовке удара противника по ливийской территории. После этого в город, где мы работали, зашли два советских военных корабля и советская подлодка. Просто молча встали в порту под красными флагами — такой была реакция Москвы! А теперь Москва молчала».А заинтересовал меня этот кусочек, потому что точно так же однажды сказал Путин в одном из своих старых интервью. Тогда он вспомнил, как служил офицером КГБ в Германии во время падения Берлинской стены и антисоветских волнений.«Люди [собравшиеся вокруг нашего здания] были настроены агрессивно. Я позвонил в нашу группу войск и объяснил ситуацию. А мне говорят: «Ничего не можем сделать без распоряжения из Москвы. А Москва молчит». Потом, через несколько часов, наши военные все же приехали. И толпа разошлась. Но вот это «Москва молчит»… У меня тогда возникло ощущение, что страны больше нет. Стало ясно, что Союз болен. И это смертельная, неизлечимая болезнь под названием паралич. Паралич власти». Вот такие любопытные параллели. Насчет моей статьи — если что, самое художественное, про саму войну, в конце, в последней главке)Ps. А истории папы из Ливии уже раньше выкладывала здесь (г

Синдром БогаЭто история от человека, который какое-то время работал с региональной скорой помощью. Рассказал он мне ее абсолютно спонтанно — а мне показалось она интереснойСамое страшное, что может быть у врачей — это синдром Бога. Он появляется не у всех, но, к сожалению, бывает у тех, кто работает на скорой. Это когда человек начинает чувствовать, что он решает, жить или умереть другому.В скорой есть свой KPI — к примеру, на вызов «без сознания» экипаж должен приехать не позднее, чем через 20 минут. Но это лишь рекомендация. Ты можешь приехать через 25 минут, это отметят где-то в статистике, но не будет никаких последствий. И вот только ты сидишь и решаешь — хочешь ты сейчас торопиться на вызов или не хочешь.Если ты торопишься — это значит, надо ехать на мигалках, надо проскакивать на красный свет. Потом надо объяснять ГИБДД, что ты, действительно, был на вызове, и так далее. Короче, лишняя головная боль — а чужая жизнь для врачей с синдромом Бога обесценивается. Они не переживают: «Я сейчас опоздаю к бабушке на вызов, и она умрет». Им все равно. Это ужасно, и я повторюсь, что бывает далеко не со всеми, но это так.Сама работа в скорой максимально тревожная. Даже я, как тревожник, понял, что мне не подходит. Хотя я вообще работал со стороны программного обеспечения, как IT-специалист — надо было внедрить единую информационную систему по области. До этого скорые разных городов не были связаны друг с другом. Единая система нужна, чтобы не было ситуаций, когда человеку плохо на дороге между городами — и непонятно, откуда к нему должны отправить экипаж. К примеру, он ближе к одному, а у них все экипажи на выезде, и пока сообразят, пока передадут…За время в скорой я тесно общался с врачами, слышал огромное количество трешовых историй. На вызовы тоже ездил — когда надо было научить фельдшеров пользоваться планшетами. На скорой они все абсолютно не подкованы в этом плане, особенно фельдшеры старого поколения, для них какие-то планшеты это темный лес. К счастью, я не попа

Как живет Мариуполь в 2026 годуНачало тутКроме магазинов зашкаливает количество кофе и шаурмы на квадратный метр, причем не только в центре. Возможно, кофейни заняли место баров — их нет вообще, не говоря о клубах. Только пивные ларьки-наливайки. «Алкогольные напитки лицам в военной форме не отпускаются!», — предупреждает бумажка в одном.Самые модные точки в центре: кофейня Happy Brazil и кальянная «Мята Премиум» (сеть «Мята Лаундж» тоже делает вид, что это не она). У «бразилы» в любое время дня толпится народ: студентки, солдаты, простые мужики. Единственная в округе, она работает круглосуточно. Интересно, для кого, если с 11 вечера на улицах нельзя находиться — комендантский час.«Кто приходит ночью, это уже их собственная ответственность. Мы работаем законно, по лицензии, как все остальные!», — объясняет женщина за прилавком новенькой помощнице (эх, хотела бы я отстоять с ними одну ночную смену). «А у меня подруга выходит с собакой гулять. Если что, говорит, что собака не может по расписанию какать!», — делится помощница.Людей в городе очень мало. Через несколько дней мы начинаем узнавать в лица прохожих и знакомые машины на дорогах. Это выглядит особенно странно на фоне большого города (до войны тут жили около полумиллиона человек).«Нас вообще осталось немного», — вздыхает один из местных. Так он говорит про тех, кто пережил в городе бои от начала и до конца. При этом много детей и еще больше молодежи. Все, от военных до горожан, принимают меня за студента — видимо, они съезжаются сюда из окрестностей.«У нас два университета есть. Гуманитарный и технический, все, как положено», — уточняют продавщицы.Попадаются и взрослые, которые явно в Мариуполе первый раз. Их видно: новые машины, другая одежда, любопытный взгляд, пытаются ходить по навигатору (Яндекс работает с переменным успехом — геолокацию не глушат, но карта не знает новых улиц и магазинов).К тому же, приезжих слышно. «Свои» говорят по-русски с акцентом, шокают, иногда неправильно ставят ударения и употреб

Ко всему привыкаешьКак живет Мариуполь в 2026 годуЭтой весной в городе очень холодно, но все цветет. Я нигде не видела столько красных тюльпанов сразу — кажется, им не особо-то нужны люди, потому что цветами усыпаны даже дворы разрушенных домов. Разбитых зданий немного — больше, чем в любом обычном городе, но очень мало по сравнению с тем, что было. По вечерам я смотрю документальную хронику боев за Мариуполь, снятую весной 2022-го — и не узнаю улицы за окном.«Надо было вам три года назад приезжать, вот тогда все выглядело, фррр!», — качает головой водитель маршрутки. Когда он хочет подчеркнуть размах чего-то, то надувает щеки и издает неопределенный звук в густые седые усы. — «Денег вкладывают, фррр!».Такой стройки, как в Мариуполе, я тоже никогда не видела (при том, что я живу в Москве, где обожают что-то строить). Делают все, везде и сразу: новые дома, новые школы, новые дороги. Торчат строительные краны, у подъездов свалены стройматериалы, в автобусах мелькают мужики в спецовках. Параллельно меняют названия части улиц, но лениво — на домах могут висеть сразу две таблички, старая и новая. Улицам не привыкать — лет десять назад их так же массово переименовала украинская власть, решив отказаться от всего советского.«Пока главный обман, который тут вскрылся — это то, что в Москве нам врут, какие дома не подлежат восстановлению!», — поражается мой товарищ. В Москве она работала с программой реновации. То, как успели отстроить Мариуполь, впечатляет ее больше всего — даже больше, чем то, что мы близко к фронту.Война пробивается деталями. Кое-где до сих пор не засыпали огромные вытянутые ямы. На старом асфальте остались характерные «кляксы» — будто сверху упала тяжелая капля и разлетелась брызгами-выбоинами. В море портового города ни одного корабля до горизонта — лишь военные вертолеты над волнами. Во всех магазинах, кроме больших супермаркетов, стоят бочки с водой на разлив (2-3,5 рубля за литр).«А вы нашу воду из крана пробовали? Ужасно жесткая, нельзя пить», — объя

А вы чего тут гуляете«Девчонки, а вы чего тут гуляете? Тут дроны летают», — молодой солдат на блокпосте удивленно крутил мой российский паспорт. Другой рукой он помахивал светящимся дорожным жезлом. Жезл смотрелся как-то несуразно рядом с висящим на его груди автоматом.«Дроны? А вы разве не контролируете эту территорию?», — поинтересовалась я.«Контролируем, конечно», — твердо заверил солдат. — «Но дроны, они это, везде долетают». Час назад я сама видела дрон — первый военный дрон в моей жизни. Он шел над автомобильной дорогой, низко-низко и очень тихо. В это время я стояла на обочине, на огромных буквах въездного знака в город. Буквы складывались в надпись МАРИУПОЛЬ. Я думала, стоит ли с ней фотографироваться. Надпись была перекрашена свежей краской в цвета российского флага.«Чей же он, наш или украинский? Если украинский, может со злости и ударить сюда», — это я подумала, пока дрон тихо летел мимо. Раньше я не особо верила в рассказы военных о том, что они успевают подумать о смерти — оказывается, и правда, успеваешь обо всем подумать. Все становится таким медленным.Дрон целеустремленно и медленно пролетел мимо. Я расстроилась, что не сняла его — так мне никто не поверит, что я видела беспилотник так близко. «Ну, тогда точно сфотографируюсь со знаком», — решила я.Вокруг МАРИУПОЛЯ во все стороны разбегались зеленые поля. На полях приятно колыхалась никем не стриженная трава. С безоблачного неба траву красиво подсвечивало солнце. Где-то в полях непрерывно стреляли. Из кустов также непрерывно пели весенние птицы.Мы пошли от надписи в город пешком, по накатанной кем-то сухой колее вдоль поля. За полем на горизонте вставал циклопический завод. Разрушенный, он производил еще большее впечатление. Машинки, иногда снующие у его подножия, казались не просто игрушечными, а муравьиными.На обочине нашей колеи сидели нагретые улитки. Почему-то их водилось тут особенно много. Я аккуратно подняла одну, улитка зашевелила усиками — живая. Вдали что-то застучало особенно сильно. Все