Первая серия "Звездных войн" — своего рода метафора бешеной скорости. Если вы видели фильм в молодости, то вам запомнилось именно это: ощущение, что все движется очень быстро. Пожалуй, самая запоминающаяся картинка из фильма — это первый полет "Тысячелетнего Сокола": расплывающиеся очертания звезд, проносящихся мимо кабины космического корабля. Подобно другим эффектам в фильме, эпизод производит впечатление не из-за технологии (здесь используется достаточно примитивный прием — смазанный фокус), а потому, что это мощное графическое выражение главного ощущения от всего фильма: образ чистой кинетической энергии, который стал необходимой частью визуального воображения в современном мире.— Джон Сибрук "Nobrow. Культура маркетинга. Маркетинг культуры"
Джордж Лукас сделал так, что будущее стало казаться прошлым, и это у него получилось лучше всего. Действие "Звездных войн" разворачивается в футуристическом мире научной фантастики, но в начале фильма сказано, что всё это происходило "давным-давно, в далекой-далекой галактике". В фильме есть по-настоящему великолепные компоненты будущего (межзвездные путешествия, яркие эффекты, отличные машины), но в то же время в нем есть дружба, героизм другие важные понятия из поп-культурного прошлого (криминальные салуны, лихие парни, зловещая знать, бравые рыцари и чудесные побеги). Здесь ощущается стремление к чему-то, что трудно сформулировать и что всегда ускользает... но возникает надежда, что в будущем можно обрести способ вернуть безвозвратно утраченное. <...>
Ладно, ладно, на самом деле это не гиперреализм, я просто участвую в славянском рисовальнике, потому что это а) забавно б) даёт повод выдумывать крохотные истории в) отвлекает от работы г) я наконец хоть что-то нарисовала рукамиВот бы выдержать до конца, потому что обычно меня хватает на две-три темы, а потом жизнь съедает. С другой стороны, я сейчас работаю, а не учусь, так что-о-о-о... https://vk.ru/wall-234692492_77
Согласно романтической концепции культуры, произведения настоящих художников и писателей были высшей реальностью — работами, которые благодаря своей креативности возносились над повседневным миром стандартной культурной продукции. Сами художники считались исключительными, одаренными существами со сверхъестественными талантами — страстными гениями, творившими не на продажу, а во имя высшего идеала. <...>Наконец, идея, что художник* — это уникальное существо, тоже устарела, так как ряды художников постоянно пополнялись. Бизнесом Америки стало искусство. В последние годы в стране появилось больше художников, поэтов, музыкантов, актеров, танцоров и писателей, чем когда-либо раньше. Практически все люди до двадцати пяти лет, кого я встретил на MTV**, были в той или иной мере художниками. Молодые люди, которым раньше не светило ничего, кроме скучной работы в офисе, теперь становились рок-звездами, авторами перформансов и режиссерами видеоклипов. Поверить в уникальность любого парня с гитарой и необычной прической уже было невозможно. Современный художник стал парадигмой процесса раскрытия в себе творческих способностей для всех жителей планеты.— Джон Сибрук "Nobrow. Культура маркетинга. Маркетинг культуры"*во втором отрывке художник — artist — на мой взгляд, да и по контексту, используется в широком понимании слова как деятель культуры; не буквально только художник, писатель или музыкант, как было ранее. Всё же в современном мире широта культурной институции не сравнима с прошлым и включает в себя огромное количество профессий.**не по телевизору, а буквально в офисе MTV, Сибрук брал интервью у боссов этого канала.
..да, речь будет о «Великом Гэтсби», потому что только о нем я могла думать, прочитав прошлую цитату Сибрука —«Любой нувориш мог купить себе особняк, но не каждый мог стать страстным поклонником Арнольда Шёнберга или Джона Кейджа» —НЕ ТО ЧТОБЫ Фицджеральд поднимал в своей книге тему высокого искусства — никто Джея после покупки особняка не проверяет на знание определенных авторов и отношение к их произведениям, но ПОДТЕКСТОВО не эта ли культурная иерархия, вертикальная и искусственная, как раз и ощущается как Ником, так и Томом, помимо прочего?Фицджеральд тратил много сил и букв на изучение типажа «очень богатых людей», их психологического отличия от остальных. Как он сформулировал в «Молодом богаче»: «Я вам вот что скажу про очень богатых: они не такие, как мы с вами. Обладание и наслаждение даны им сызмальства, и от этого с ними что-то такое происходит, от чего они делаются податливы там, где мы сохраняем твёрдость, циничны там, где мы доверчивы, и понять, что тут и как, очень трудно, если ты не родился богатым. В глубине души они думают, что они лучше нас». И на чем строится эта уверенность, помимо рождения в очень богатых семьях так называемого потомственного капитала, в семьях наследственной аристократии доллара? Сибрук уверен, что их отличало понимание высокой культуры, недоступное другим сословиям, которые могут довольствоваться шиком, блеском и китчем. Даже если нувориши догоняют их в финансовом аспекте, они всё равно люди более низкого сорта, потому что не росли богатыми, не варились с детства в нужных кругах и не имеют врождённого (?) элитарного, тонкого вкуса. Теперь снова к событиям и персонажам «Великого Гэтсби». Джей, несмотря на свои деньги, представляет собой дорвавшегося нувориша. Его вкус очень вызывающий и китчевый — какой-то безумный особняк в неоготическом стиле, декорация для фильма, ярко-жёлтая машина, розовые костюмы и цветные рубашки. Даже вечеринки, которые он закатывает, пусть и не особо любит и не веселится на них сам, даже эти вечеринки
Ник — определенно «свой» в касте «очень богатых», поэтому даже Том относится к нему с приязнью. Более того, в Нике есть что-то такое, что заставляло Тома еще в колледже «по-своему, беспокойно, с вызовом, пытаться понравиться ему» — ум, интеллигентность, «приятность», отстраненность суждений. Именно принадлежность к «очень богатым людям» дает Нику право судить о вкусах и безвкусии других персонажей. Эта же принадлежность, например, даёт Нику понять, что Гэтсби врёт — позволяет увидеть наигранность манер, ложь в историях о прошлом, шалящие нервы и нетипичное для наследственного богача поведение. И, конечно, заметить общую китчевость вкуса Джея. Впрочем, Ник, в отличие от Тома и, в какой-то мере, Дейзи не судит Гэтсби и его вкус. Спасибо его отцу и совету, полученному в юности, которым и начинается книга: «– Если тебе вдруг захочется осудить кого-то, – сказал он, – вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты». И Ник помнит об этом. Нельзя сказать, что он совершенно не судит других – про себя Ник достаточно часто выносит приговор тем или иным людям, – но обычно он не действует исходя из своего мнения и ни разу за книгу не делится им с окружающими, пока, не выдержав, почти в самом конце не кричит Гэтсби: «Ничтожество на ничтожестве, вот они кто… Вы один стоите их всех, вместе взятых». Совет отца научил Ника смотреть на всех людей непредвзято. Он старается судить людей равными для всех категориями, его больше волнует мораль и нравственность, честность, высота поступков и стремлений, героизм, возможно, чем принадлежность к касте или «высокий вкус».Так что, да, интересный способ ещё с одного ракурса взглянуть на любимую книгу. Обратить внимание на детали вкуса и на то, как одеты персонажи, в каких домах живут, как реагируют на вкусы других героев. Спасибо Сибруку за повод снова поболтать о Гэтсби, хехе 💛
Более ста лет американская элита дистанцировалась от потребителей коммерческой или массовой культуры. Термины "высокое" и "низкое" были тем языком, с помощью которого культура переводилась в статус, — плоскостью, на которой вкусовые различия переходили в кастовые. Слова highbrow и lowbrow — это чисто американское изобретение, направленное на чисто американскую цель: трансформировать культуру в класс. Г. Л. Менкен описал эту систему в книге "Американский язык", а критик Ван Вик Брукс был одним из первых, кто применил эти термины к культурным понятиям и процессам. "Человеческая природа в Америке существует в двух непримиримых плоскостях, — написал он во "Взрослении Америки". — В плоскости абсолютной интеллектуальности и плоскости абсолютной коммерции, соответствующих терминам highbrow и lowbrow".В этих словах заключено нечто большее, чем просто попытка определить этимологию посредством псевдонауки френологии. Структура этих слов также подчеркивает серьезность, с которой американцы подходят к культурным различиям, превращая их в различия едва ли не биологические (прим. в переводе на русский слова буквально значат "высокая бровь" и "низкая бровь" и отсылают, по сути, к строению лобных долей якобы базово "умных" и базово "глупых" людей, которых можно определить по внешности). В США иерархические разделения в культуре были единственным допустимым способом открыто говорить о классовой принадлежности. В менее эгалитарных странах, как, например, в Великобритании, классовая социальная иерархия существовала еще до появления культурной иерархии, а следовательно, люди могли себе позволить смешивать коммерческую и элитарную культуры. Вспомните Диккенса и Теккерея, которые были успешными и с творческой, и с коммерческой точки зрения, или, если привести более свежие примеры, "Монти Пайтон", Тома Стоппарда и Лоуренса Оливье. Но в США для достижения того, что в других странах было достигнуто благодаря социальной иерархии, потребовалась иерархия культурная. Любой нувориш мог купить се
Наверное, поэтому во мне и отозвался отрывок из Сибрука, которым поделилась с вами в прошлом посте. Тоже раньше думала, что нужно повзрослеть, чтобы проникнуться. Иногда это, кстати, работает — все же опыт расширяется, знаний становится больше, интересующие темы меняются с годами. Но чаще оказывается, что это просто установка: увлечение поп-культурой — это всё детство и несерьезно, а вот высокая культура — это оно, настоящее. А я же умная, серьезная девушка, какие мне глупости... сейчас-то, конечно, еще можно — мне всего десять-четырнадцать-семнадцать — но в двадцать-то уж точно познаю классику!В двадцать я познала только то, что совершенно не стыдно любить вещи и искренне наслаждаться ими, даже если они не входят в мировые топы величайшего и культурнейшего.Однажды я уже написала пост о том, что абсолютно нормально не "копать" картины глубоко, а получать от них поверхностное наслаждение. Просто любоваться сюжетом или колоритом, чувствовать, как екает сердце от знакомого пейзажа, восхищаться живостью и мастерством. Такой опыт познания искусства не делает ваши чувства к живописи хуже, а ваше восприятие — отсталым.Почему-то труднее это перенести на музыку или кино, вам не кажется? Может быть, потому что чаще сталкиваешься, больше читаешь и слышишь отзывов. Внезапно оказывается, что стыдно любить супергероику или слушать девчачий поп.Оказывается, что твой любимый фильм — скучный, глупый, слепленный на коленку, да и монтаж его страдает, мда. А любимая группа — вторична и похожа на винегрет, в котором авторы никак не определятся, в каком жанре играть.Но любовь же рождается не из идеальности, не от классичности произведения или его статуса или даже влияния на культуру. Любовь рождается от узнавания и чувства близости, от ассоциаций и воспоминаний, которые сплетают вокруг произведения сложную эмоциональную сеть.Мне нравится, что Сибрук — как и я — не спорит с классикой. Моцарт велик. Шопен — нежный гений. Их музыка чарующа, мощна, уникальна; но восхищение это одно, а любовь
