Трагикомедик

Рассвет.Озимые посевы.Мужики в рваных старых танкистских куртках сыпят на твердую землю зерно. Серые птицы что-то им кричат на своем, слышится: «Когда?! Когда уж?!». Успеть до первых зимних ночных холодов. Нет туда дороги — только лужи да камни, втоптанные в глину.На скрипучей твердой проволоке полуторки из ДСП — выбили списанные из общежития кровати —  промасленная перина, желтоватые подушки с выцветшем васильковым узором, простыня, кое-где с дырочками, по-военному, уголками воткнута под матрац, жесткий плед в истлевшей будто невесомой ткани, потяни ее — и с хрипотцой разойдутся нити хлопка. Окна не мыты, занавески из когда-то яркой праздничной скатерти. Старик с кожей цвета промерзшей земли просыпается в измятой формовой рубашке для лычек, но без погон, брюки с тонкой красной линией — строчка офицерских лампас. Тут же у кровати — газовая плитка.Серой головки о коробку —  чирк, прикурить папиросу да поставить чайник. Синее пламя нехотя, фыркая, дает тепло. Пепел в банку, туда же окурок, из другой банки алюминиевой ложкой заварку в кружку с истертой надписью «Это наша победа». Тут есть печь, да нету дров, календарь, на нем синим химическим карандашом все вторники в этой, следущей, через одну жизни обведены аккуратно, трепетно.Черный с мятой и булка с маком. Завтракает. Толкает форточку — холодного воздуха в дом, глотну я чая, да его. Красный пластиковый ползунок на прозрачной ленте — квадрат на круг. Сегодня тот самый день.Птичка на форточку — чирик, занавеска опрокинула фото. Со временем выцветают лица.Одна тысяча девятьсот девяносто второй. Так написано на карточке.Старик допивает чай, берет в руки рамку, изучает ее, будто видит впервые, а нет — блеск в глазах, не из-за слез, хотя кто знает. Отражение в стекле — молодой, вроде, только морщины.Побриться бы.Ставит фото обратно на стол, бежит в коридор, надевает пиджак с орденом, у выхода из дома снимает с гвоздя, прибитого к стене, фетровую кепку, выходит из деревенского дома и идет по когда-то грунтовой дороге, пор

Прикуривает, стряхивает прямо на паркет, спотыкается, прожигает юбку: “На бедре теперь останется шрам”, - думает, затягивается, присаживается на диван, тут же вскакивает, несется через полутораметровую спальню целую вечность, будто километр, в ванную, тушит только что прикуренную сигарету под напором воды, кидает в унитаз, плескает на лицо: “Надо смыть косметику и как-то выспаться”, - ложится, не раздеваясь, натягивает покрывало, ужасно неудобные подушки: “Целых пять часов спать!”, - улыбается, тут же просыпается, тут же будильник, и почему-то свет в окно, дети на улице крича спешат в школу, позавтракать не успею: “Уже?! Я вообще спала?”.А он пишет: “Доброе утро! Как ты, солнышко?”.С похмелья не надо бы за руль, но скребет ногтями по лобовому, забыла перчатки, летняя резина, февраль, мчится по проспекту, забывает пристегнуться, делает слишком широкие стрелки у глаз, странный макияж для утра, да и черт с ним, нарушает, на красный, под кирпич, паркуется на инвалидном месте, клянется больше никогда, важная встреча, отказывается от шампанского, заказывает в соседнем баре водку, подписывает контракт - надо отметить, откуда-то друзья, вечеринка: “Сегодня пятница? - Нет, среда!”.А он пишет: “Надеюсь, у тебя был хороший день”.Сегодня без платья, без макияжа, без самоуважения: “Где второй носок, где кот, где любовь?”, - не задает себе таких вопросов, глотает вино, бокал в раковину, маникюр в четыре, такси, сейчас сброшу звонок от мамы, но потом обязательно перезвоню, терапевт на Остоженке, да, теперь сложный период, меня в детстве не били, у брата родился второй, я не буду крестной, оплатить квартиру, оплатить налоги, оплатить сотовый, оплатить интернет, оплатить жизнь.А он пишет: “Я готов пожертвовать всем своим временем ради удовлетворения твоих интересов”.Это ощущение авторитета, терпеть не могу, плеснуть из бокала в лицо, но надо улыбаться, он же начальник, чистила ли я сегодня зубы, надо бы к стоматологу на отбеливание, черт, кредит на этот гребанный подержанный бмв, ст

На Большой Грузинской улице дом 10 владение три стоит на фоне высоток бизнес-центров и элитных жилых комплексов в тени многолетних деревьев полуразрушенное двухэтажное здание с пластиковым фасадом времен лужковской застройки вседозволенности, позабытое чиновниками и чудом не снесенное. Второй этаж давно запустел и завален теперь разным хламом, а на первом находится Чайхана, с обоями в мелкий голубой цветочек и пластиковыми столами, где за семьдесят рублей можно съесть самсу и выпить сладкий чай. Тут же, за соседней дверью, располагается ателье, где только чтошние официантки и повара пришивают пуговицы, штопают куртки, ремонтируют молнии и латают обувь завсегдатаев своего же ресторана. В углу постройки в подвальном помещении есть крохотный магазинчик, где продаются сигареты и газированные напитки, а в торце, за неприметной дверью, скрытая от глаз прохожих промасленной желтой от времени и никотина тюлью на грязных окнах – бильярдная, где на трех столах для пула по зеленому, стертому местами до белизны, сукну, гоняют шары разновозрастные мужчины в строительных робах на фоне флага Кыргызстана, прибитого к голубой стене. Тут же, напротив неприметной постройки, ставшей домом для многих, идет привычный для летней Москвы ремонт дороги: долговязый азиат с огнеметом, нарушая спокойствие тихого центра, как дракон с ревом пуляет пламенем на линии зебры пешеходного перехода, делает паузу, во время которой его коллега обычным топором бьет по расплавленной краске, пытаясь избавить морщинистый асфальт от уродливой разметки, чтобы, видимо, потом, поверх остатков нанести новую, не менее уродливую. Из двери бильярдной выходит их земляк в оранжевой кепке и с телефонной трубкой. — Э! - приветствует он их, приближаясь. — Э? - отзываются они. — Где та большая, что мы в том месяце покупали? - спрашивает. Тот, что с топором вопросительно смотрит на Огненосца, он кивает в ответ. — У меня под кроватью, где перфоратор. — Под кроватью, где перфоратор, - дублирует в телефон спрашивающий и у

Не хочется есть - не ешь.Не хочется спать - не спи.Не хочется писать - не пиши.Напрашивается “не хочется жить”, и я, ведомый этим импульсом, выговорил бы - не живи.А как не жить? Когда это теплое дыхание в шею ночью, когда запах табака от волос, когда в незнакомом баре под утро заиграла та самая песня, когда смотришь на снег, и тебя отпускают тревоги, или когда смотришь на зеленое поле и тревожишься, от того что…Не хочется есть, пить, жить. Не хочется любить, но ты, черт подери, влюбился! Не хочется курить, но у тебя есть сигареты. И ты закуриваешь, первую и последнюю, перед сном. И съедаешь свои сны, и выпиваешь весь воздух без остатка, со льдом, так прекрасно целоваться после терпкого вкуса виски на языке.Тебя все ценят, осталось всего лишь только научиться ценить самого себя.

В раннее воскресное утро по площади Белорусского вокзала молодая совсем девушка на высоченных каблуках неуверенно семенит мелкими частыми шажочками, сжимая в руках огромный надувной шар в форме Губки Боба. Вдруг, у нее звонит телефон, она роется в сумочке, выпускает шнурок, - надувной мультгерой устремляется в небо. Девушка отчаянно разводит руками и кричит: "Боб! Ты куда?!". С любимыми не расставайтесь.

Давай попробуем не торопитьсяНаконец-то. Как старики одеваются, кашляя. Как дети замирают, наблюдая блики солнца в море. Гореть, как свеча, мерцать и медленно тратить воздух. Не вскакивать с постели утром, а запутаться, позевывая, под километровым одеялом, а там - целый мир: только что показался из-за холма и тут же исчез колыхающийся скрип тормозов скорой помощи, и киты бьют хвостами, и мы медленно дышим, и там, под одеялом, мы будем вздрагивать от легких шажков нашего зверя. И будем жить так, будто времени впереди еще много. Пока кто-то пьет прохладительное и иронично смеется, мы не будем спешить, мы будем медленно открывать глаза, медленно дышать. Мы будем видеть друг друга, а не просто смотреть. Мы не будем моргать и будем консервировать наши слезы, как в спирту бабочек. Мы будем ждать ночь в полдень, пока она далеко-далеко. Прошло с полчаса. Сияла звезда. На потолке в нашем маленьком номере отеля.Давай стараться не торопитьсяНе пользоваться каждой минутой. Не пытаться все время что-то успеть. Не успевать вовсе: на зрелища, в шумные модные толкучки, в чужие трагические истории. Вместо всего этого мы будем опаздывать! И когда дверь поймают, чтобы пропустить, мы не пойдем в нее, мы будем ухмыляться.Давай никогда не торопитьсяЧтобы впиться друг в друга и замереть. Читать вслух “ужели ты” Хармса нараспев и пить мелкими глотками Совиньон после обеда в парке. Не ужинать, но болтать всю ночь. После недолгой тишины на рассвете слушать трели певчего дрозда. Мы будем молчать вслух. Чуть попозже проснутся синицы и пьяницы. Они будут кричать, а мы - шептать. Мы будем ждать, пока запылится шкап, стол, чемодан, пока писались письма на вокзале, и, тогда, без порыва, без спешки, медленно вздыхая, мы пропустим наш рейс на солнце в множестве тел ради тишины. И не будем чувствовать себя виноватыми, как дети, которых заставляют укладываться спать, а, с потускневшими глазами, будем разрывать, хихикая, билеты в будущее. И нам не будет интересно, может на свете уж и нет никого, иНадо

«Собеседование»Здравствуйте и пожалуйста будьте лучше меня во всемВ мыслях, поступках, в одежде и нагимиЗдравствуйте и спасибо что опоздали, потому что время конечноЗдравствуйте и уходите, правильное найдет себе дорогу самоНе вмешивайтесь Как вас зовут? Не имя с фамилией, а суть! На что откликается сердце и куда направится, если голос зовущего пуст?На что тратите время, деньги, себя? Будьте лучше меня: меньше думайте о чужом и чаще о том, что внутри васЗдравствуйте и пожалуйста будьте лучше

Заголовок.Дата.Фамилия, имя, возраст.Тебе подарили открытку, на ней дрожащими синими чернилами начертано: “Я скучаю”.На обороте нелепая картинка - слон обнимает мышь.Ты прочитала когда-то, что слоны, - огромные, величественные, неприступные будто бы, но так хочется их гладить, - вообще-то не боятся никого, кроме мышей. А эти самые грызуны, проворкие трусихиси, отдадут последнее дыхание из-за малейшего шороха. Но не боятся слонов.В твоей голове вроде бы назрело понимание метафоры.Осталось понять, кто ты: слон или мышь.И кого ты боишься.Роберт Смит с Crystal Castles орет в микрофон: “Я не влюблен! Я не влюблен!”.

Шумное застолье в совсем незнакомом и неуютном месте, где у шершавого стола с пятнами и занозами, они, чавкая супом и опрокидывая голову за стопкой, спорят непонятное: что лучше, инжектор или моновпрыск, что Анюте рановато замуж, да им ребеночка бы, у них дача сгорела, суставы болят, в Мацесте дорого, зато там грязи, да что эти политики понимают, и снова чавкают и запрокидывают голову.А он сидит между стульев и рисует зубочисткой на тарелке море.Мужчины потом от чего-то обнимаются и плачут, а женщины смеются и танцуют, они кричат хрипло, думая, что поют, не обращая никакого внимания на снег огромными хлопьями, на морозные разводы в оконной раме, на яркие точки салюта или это слезятся глаза от усталости.А он так хочет внимания, но его будто и нет тут.И потом они поднимают его на руки, целуют слюняво. Противно. Кружат зачем-то. Говорят, что когда-нибудь и он. Это какая-то награда? Накладывают салата в тарелку, суют в руку вилку, хотя есть совсем не хочется, хочется делиться всем, кидать в них всем, бить их всех, чтобы заметили, отдать самое последнее, самое важное, что-то очень свое, но ничего не берут, слишком заняты друг другом и постоянно опрокидывают головы.А он так умеет любить!Потом они сажают его на заднее сиденье, слово хоть дайте же сказать, взгляните же хоть, но не слушают и не смотрят, только громко друг другу врут, что счастливы, но так видно, как все несчастны, вы дайте вам только помочь, я знаю, как на самом деле правильно и просто. Твердят, только, что мал еще, и еще и не время, и подрастешь - поймешь.А он так хочет дружить.Потом дома, ух, наконец-то, тут можно и книжку, и медведя показать, а вот смотрите еще - если так поставить светильник и сделать пальцами, то на стене тенью получится дракон! Но они заставляют помыть руки зачем-то, лечь под одеяло и закрыть глаза.А он так хочет делиться красотой!Потом за стенкой ругаются, шумят, поглядите лучше со мной в окно, там небо и звезды, и весь мир, такой большой, зовет их, но они не слышат, смолкают и засыпа

Время от времени ей казалось, что мир очень маленький, крохотный, что его можно уместить в ладонь, скомкать, как фантик, и положить в карман.Потом она просыпалась.Время от времени она плакала; но будут смотреть же, обсуждать красные глаза, и успокаивалась, хоть и хотелось рыдать! Холодное под глаза, морщинки у края век, близкая подруга заметила, что кожа за ушами постарела, надо мазать там кремом, господи, это же совсем не видно, и что поделать с другими, более важными местами, которые тоже стареют: мыслями, желаниями, душой, и чем там помазать? Обижалась на недалекую подругу.Потом они пили игристое.Время от времени она его любила. Не самого красивого, не самого доброго, вообще, совсем - не самого; не как она мечтала девочкой, не с плакатов из журнала, не из фильмов, чтобы открывал дверь и подавал руку, дарил цветы, чтобы никогда не ходил в одних трусах, не чавкал, может быть, даже, чтобы вообще никогда бы не ел. Смотрел всегда с прищуром из под длинных ресниц и на любую фразу отвечал признаниями в любви, но он был не такой, ругал за немытую посуду, чесал волосатый живот и не любил ее собаку. Пару раз она от него уходила, пила игристое, плакала, пытаясь уместить весь мир в карман.Потом они засыпали вместе.Время от времени она курила, тайком от мамы. Почему-то так всегда совпадало, что когда яркое оранжевое касалось кончика сигареты в ее тонких губах, именно тогда звонила мама. Ты что, плачешь, спрашивала мама. Нет, я курю. Ты что, куришь, спрашивала мама. Нет, я плачу. Как там папа? Он предпочитал держать сигарету в левой руке между безымянным и средним пальцами. Курил пять до полденя. Смолил даже лежа. Сама она никогда не затягивалась. Ей нравился дым.Потом она стирала вещи.Время от времени она танцевала. И было так весело, и мир помещался в карман, и музыка кричала, и она кричала, утром, перед тем как лечь спать, как вас видят мужчины? Очень медленно.Время от времени она влюблялась. Растворялась в руках незнакомца. Хоть и запрещала себе. Со скрещенными руками, пок