Арен и книги

Все, кто живет в России и хочет написать смелый нон-фикшн, который по понятным причинам невозможно опубликовать в стране, — подавайте заявки на опен-колл фонда StraightForward. Если повезет, то получите невероятную поддержку: хороший гонорар (даже по европейским меркам), внимательных редакторов, публикацию за пределами РФ и возможность перевода на другие языки. Под своим именем или под псевдонимом — решать вам. Отправить описание будущей книги можно через защищенную форму. Дедлайн — 6 мая 2026 года. Таких возможностей в наши дни — единицы. Даже если не уверены в себе, пробуйте. Хорошие книги сами себя не напишут.

​​Когда я закрываю глаза и слышу имя Наталии Гинзбург, то представляю себе летний ужин на юге Европы, накрытый стол в саду и большую шумную семью, которая перебирает веселые и печальные воспоминания. Среди собравшихся за столом — женщина с короткой стрижкой, в руке — сигарета, взгляд — внимательный и умный. Она молчит и с улыбкой наблюдает за всеми, словно собирая впечатления для новой книги. Эту женщину зовут Наталия Гинзбург, и я ей доверяю. На русском вышел еще один ее выдающийся роман — «Все наши вчера» (1952). Он посвящен двум семьям — одной бедной, другой богатой, — чья жизнь проходит в годы диктатуры Муссолини и Второй мировой. Роман — бесконечно грустный и бесконечно смешной. Казалось бы, очередная семейная хроника на фоне большой истории — но герои такие искренние, такие наивные, что я все время переживал за них как дитя. Выдающиеся книги — те, что пробиваются через толщу читательского недоверия, цинизма, равнодушия — и возвращают нас в детское, ранимое состояние. Гинзбург мастерски с этим справляется. Возможно, дело в ее стиле. «Все наши вчера» написан языком обычной средиземноморской семьи — с ее повседневными колкостями, шутками, обидами, признаниями в любви и ненависти. Но ничего случайного в выборе такого языка нет: противостоять лозунгам фашистской диктатуры и военной пропаганды можно только языком простым, обыденным, ироничным — проще говоря, лишенным фальшивого государственного пафоса. Вся большая антивоенная литература пишется именно таким языком.Да, Гинзбург чаще всего рассказывала о безрадостных вещах, но ее книги не оставляют ощущения безнадежности. Я бы сказал, что они расширяют экзистенциальный опыт читателей — говоря проще, делают нас более зрелыми личностями. На примере ее персонажей, обычных людей, оказавшихся внутри трагического времени, ты узнаешь, что именно помогает человеку примириться с жизнью, когда она складывается совсем не так, как хотелось бы. А ведь она почти всегда складывается не так, как нам хотелось бы.Читайте настоящую, а н

​​Не могу не рассказать закулисную историю о том, как я прочитал самый оригинальный роман на русском языке за последнее время.В феврале, работая над некрологом о Дмитрии Бавильском, я получил письмо от Евгения Когана, издателя книжного магазина «Бабель» в Тель-Авиве. Он прислал мне роман Михаила Калужского «Легенда о Карагай» и предложил написать рецензию. Я открыл книгу — и улыбнулся: оказалось, она почти полностью состоит из вымышленных некрологов. Таким образом, в течение недели я писал некролог и читал роман, состоящий из некрологов.А теперь о романе Калужского. Да, он состоит из сорока вымышленных некрологов, которые посвящены вымышленному советскому композитору Михаилу Арнаутову (1918–2010) или его близким. Читая их, ты как бы реконструируешь советское прошлое: противоречивую биографию известного композитора, сложность отношений советского художника с государством и маленькие трагедии маленьких людей, связанных с композитором или с его оперой «Легенда о Карагай» о коренном сибирском народе, которая была запрещена накануне премьеры из-за доноса.Главная оригинальность книги — ее язык, а точнее, множество языков, на которых эти сорок некрологов написаны. В них отражено все многообразие политических идеологий России в 21 веке: нытье почвенников, радикализм деколониалистов, дискурсивные понты левых интеллектуалов, фейсбучный нарциссизм либералов. Одни защищают Арнаутова как патриота земли русской, другие отменяют его как имперца, третьи вопрошают о его гендерной идентичности, а четвертые вспоминают, как они пили водку с Арнаутовым, и так далее. Этот хор голосов — людей, не слышащих друг друга, — и есть постсоветское российское общество. Хотя это даже нельзя назвать обществом. Скорее, вынужденное сосуществование людей, которые не слышали друг друга вчера и не слышат сегодня. Потому что на примере биографии одного советского композитора ты видишь: большинству на самом деле все равно, какая трагедия произошла из-за его запрещенной оперы. Большинству на самом деле хоче

​​В 2024 году международную Букеровскую премию присудили роману «Кайрос» Дженни Эрпенбек — писательнице, которая в каждом интервью напоминает всему миру, что она восточная немка. Роман посвящен отношениям студентки Катарины и женатого интеллектуала Ханса. 1986 год, Восточный Берлин, они влюбляются друг в друга, но отношения эти токсичны, и конец у них может быть только плохим. Все это происходит на фоне перестройки в СССР — то есть история ГДР вот-вот схлопнется. Тем самым Эрпенбек пытается рифмовать личное с историческим, но делает это, мягко говоря, неубедительно.Талантливые писатели — те, кто не расстается с мягкой иронией по отношению к своим героям и к самим себе. У Эрпенбек самоиронии нет. Она с трагическим пафосом описывает, как герои в первый же день знакомства занимаются сексом под «Реквием» Моцарта. Сколько раз вы занимались сексом под Моцарта — не говоря уже о «Реквиеме», да еще и на первом свидании? Если ирония и появляется, то только в адрес «чужих» — западных немцев или американцев. В романе есть сцена, где американцы заблудились и случайно попали в Восточный Берлин, и автор свысока их высмеивает. Но спросите любого, кто жил в коммунистической половине Берлина, и он скажет, что случайно заблудиться в городе, поделенном на две половины стеной, было невозможно. О том, как кондово Эрпенбек показала перестроечную Москву, куда ее герои едут в отпуск, я и вовсе молчу.Отсутствие самоиронии и фактические ошибки — следствие отсутствия рефлексии. В сюжете, в идее романа — никакой самокритики. Скажем, после расставания с токсичным Хансом и 30 лет жизни в демократическом обществе Катарина — да и сама писательница, судя по интервью, — воспринимает себя пассивной жертвой истории, которая не могла ничего изменить ни тогда, ни сейчас. 30 лет прошло, а она по-прежнему считает исчезновение ГДР исторической несправедливостью, романтизирует коммунистическое прошлое, в том числе эти токсичные отношения. Сердечный дилетантизм, никакого критического мышления и слепой ресен

«Здесь я родился, и у этого есть серьезные последствия», — писал Франц Кафка, и смысл его слов раскрылся мне прошлой ночью.Мне приснилось, что Армения и Турция открыли сухопутные границы, и в первый же день я пересек эту границу, чтобы увидеть город Ван (ведь моя фамилия — Ванян, и я почему-то уверен, что мои дальние предки родом из Вана). Но на турецкой земле меня сразу арестовал колоритный османский жандарм и запер в своем кабинете. Там он показал мне стопку чужих семейных фотографий и спросил, почему я ношу их с собой, если это не моя семья. Я не знал, откуда взялись эти фотографии, но понял, что меня подозревают в шпионаже. Затем меня разбудил будильник, и я расстроился. С другой стороны, теперь я могу сочинить продолжение этого сна — в форме рассказа или пьесы. В конце концов, как часто снятся нам кафкианские сны?Но пока что я ограничился интервью, смысл которого можно свести к следующему: здесь мы родились, и у этого есть серьезные последствия.

​​Отправился в небольшое путешествие по Испании, от Севильи до Мадрида, и снова убедился, что религиозность очень по-разному проявляется в Европе.В Германии протестантская церковь превратилась в секулярный дом культуры. Недавно я ходил в церковь на окраине Дрездена на показ ч/б фильма Фридриха Мурнау под аккомпанемент электронной музыки в исполнении небинарного музыканта. Мне все очень понравилось. Но чем дольше я живу в Германии, тем чаще замечаю, что немцы — такие же упрямые моралисты, как и во времена Реформации. Достаточно открыть их газеты, полные всевозможных политических, терапевтических, экологических, медицинских, урбанистических и бог знает каких еще нравоучений о том, как должен жить современный человек. Протестантская этика покинула стены церкви, но ее морализаторский дух по-прежнему жив в сознании горожан.В Испании все наоборот. В Севилье я не поверил своим глазами: в обычную католическую церковь стояла длинная очередь. Старики, молодые, родители с младенцами шли на воскресную службу — и все нарядно одетые. Такая приятная ненавязчивая старомодность, когда поход в церковь в преддверии пасхи все еще приравнивается к празднику. При этом испанцы, несмотря на любовь к церкви, совершенно не морализаторствуют. Дух инквизиции остался лишь в пределах церковных стен, потому что на улице андалусцы или мадридцы пьют пиво с тапасами уже в будний полдень и гуляют до поздней ночи.Ну а я? А я впервые за много лет решил не держать великий пост и потому отправился навстречу неизвестности в Испанию — точь-в-точь как Дон Кихот и Санчо Панса, с которыми я случайно встретился в центре Мадрида в этот беззаботный мартовский вечер.

​​Помните шамана, который шел из Якутии в Москву в 2019 году, чтобы «изгнать демона» из Кремля? Я прочитал о нем книгу и остался в полном восторге.Врать не буду, в 2019 году я махнул рукой на новость о шамане — ну, очередной юродивый где-то в России. Разве мало я их видел? Затем шамана задержали, началась пандемия, и о нем, вероятно, уже все забыли, не только я.Но ровно для этого и нужен первоклассный нон-фикшен — чтобы за внешней абсурдностью увидеть трагедию маленького, но волевого и доброго человека. Именно этому посвящена книга антрополога и документалиста Михаила Башкирова «Озарения молнии» о якутском шамане Александре Габышеве.У этой книги много достоинств, но главная — драматургия. Башкиров блестяще проработал рассказ о шамане. Сначала тебе кажется, что это развлекательное роуд-муви с социальным портретом регионов. Потом — что это анализ современной карательной психиатрии. Затем, когда узнаешь о снисходительном отношении к шаману государственных и оппозиционных политиков, медиа и даже академического сообщества, — что это история о колониальной стигматизации якутов, их традиций, в том числе шаманизма.И вот тогда драматургия книги выходит на новый уровень. Автор восстанавливает биографию Александра Габышева до того, как он решил стать шаманом и диссидентом: историю маленького человека из якутской деревни, который прошел через семейную трагедию, столкнулся с социальным осуждением, пережил религиозное откровение, остался неравнодушным к социальным проблемам страны — и предпринял отчаянную попытку пройти пешком через всю Россию. Он пошел на такой шаг, чтобы проповедовать милосердие по всей стране и в то же время положить конец тирании: «Это грех — со зверем договариваться, его только уничтожать, изгонять надо».У шамана ничего не получилось; его репрессировали. Но осталась его история, блестяще изложенная Башкировым. Читая ее, ты с удивлением осознаешь, что ничего не знаешь о современной Якутии, восточной Сибири в целом, что за общество там живет, какие у него проб

Я ввязался в небольшую авантюру. В Германии я путешествую чаще обычного — в основном, по мемориальным комплексам на месте бывших лагерей третьего рейха. Благодаря этому я подружился со множеством невероятно интересных людей. Например, в Заксенхаузене я встретил…И картинки, куда без них — а еще лучше сразу перейти по ссылке.И картинки, куда без них — а еще лучше сразу перейти по ссылке.

Я ввязался в небольшую авантюру.В Германии я путешествую чаще обычного — в основном, по мемориальным комплексам на месте бывших лагерей третьего рейха. Благодаря этому я подружился со множеством невероятно интересных людей. Например, в Заксенхаузене я встретил Веру Ярилину — куратора детских и семейных программ в этом мемориальном комплексе. А также автора такой вот замечательной детской книжки о музеях.Недавно Вера написала мне с предложением: почему бы, говорит, тебе не рассказать другим людям, как писать истории? А я, говорит Вера, подскажу этим людям, как разобраться в семейных архивах. А художница Саша Ворожко поможет им проиллюстрировать эти истории — и не где-нибудь, а в арт-резиденции в Сербии.Мне так понравилась, как Вера рассказывала мне, как я буду рассказывать другим людям, как надо рассказывать истории, что я немедленно выпил согласился. Так родилась идея создать небольшую, но уютную художественную мастерскую.В мае и июне я проведу четыре онлайн-семинара о том, как писать истории на основе семейных архивов и легенд. Этот метод я использовал, когда писал «Демонтаж». Затем, если кому-то будет мало, устроим еще индивидуальные консультации. И наконец — семь дней в Сербии, где в наших планах собрать зин-книжку со всеми историями и иллюстрациями участников и участниц. Вера говорит, что участие в мастерской только для взрослых — никаких детей. Участие платное, но плата там небольшая, да еще и с выбором удобной программы. Все это — и оналйн-встречи, и арт-резиденцию — мы хотим провернуть с мая по июль 2026 года. Записаться можно тут.

На прошлой неделе умер Дмитрий Бавильский (1969 - 2026) — писатель и критик, которому я многим обязан. Прочитав новость о его смерти, я сразу вспомнил об одной нашей переписке 2019 года — важной для меня, поскольку я только приступал к поиску своего литературного места.Я вырос в Москве, но всегда чувствовал себя там посторонним. Еще до пандемии я опубликовал хвалебную мини-рецензию на книгу одного московского литературного критика. Я не всегда понимал, почему тексты этого критика нравятся всем вокруг, но в те годы мне очень хотелось быть как «все вокруг», вот я и пошел на поводу у социальных инстинктов. Почему Растиньяку можно, а мне нельзя?Вечером мне в личные сообщения написал Бавильский и отругал за эту рецензию. Он написал все, в чем я боялся себе признаться, — то есть написал правду, за которую мне стыдно стало. Это был урок старшего коллеги молодому: нельзя продавать свою индивидуальность ради социального капитала. Вместо этого надо систематизировать знания и сделать наконец новый шаг в литературном развитии. Талантом своим займись уже, а не положением в обществе, если хочешь по-настоящему быть подлинным, независимым, — такова была суть его сообщений в тот вечер.Я поблагодарил его за честность. Я до сих пор стараюсь следовать его совету. Я ни секунды не сомневаюсь, что каждому молодому писателю или критику необходим старший коллега, который вовремя приведет его в чувство. Дмитрий Бавильский был именно таким.