Литературная археология

Разбирал в течение последних нескольких недель великие наши романы «Отцы и дети» и «Обломов», и очень остро почувствовались их родство и тематическая близость, хотя до этого об этом особенно и не задумывался. Истончение русского дворянства, прежнего, пышного, степенного, родового – вот что их объединило, но изобразилось совершенно с разных точек зрения. В «Отцах и детях» мы с высокого и отстраненного авторского взгляда видим семейный конфликт, в рамках которого развивается противостояние представителей разных поколений, которым этот автор (и совершенно справедливо) приписывает различие взглядов буквально на все: на культуру, на политику, на воспитание, на само мировоззрение. В «Обломове» же мы видим еще не дошедшее до стадии общественного конфликта угасание русского дворянства, но присутствуем при нем, как врач у постели больного. Мы держим руку умирающего, чувствуем, как слабеет пульс, как сбивается речь, как выступает последний холодный пот на лице его. И умирает он не от пращи или лукавого кинжала, а от естественных причин, банальных, а потому особенно горестных. Умирает как жил, будучи не в состоянии дышать новым воздухом. И рядом с ним те, кому этот воздух, наоборот, придает больше сил, от которого они делаются крепче, бодрее, целеустремленнее. Так явно прочувствовать смену эпох и передать это чувство читателю, как это удалось Гончарову, мало кому удавалось в русской литературе. Ведь замышлялся изначально Обломов совсем другим, нежели вышел, иначе обязательно мы увидели бы в тексте романа главы, посвященные путешествию главного героя (о котором писал Гончаров в письме к Языковым от ноября 1852 года). Неприличие для «хорошего русского» (извините, но это слова Гончарова) путешествовать в рассуждениях Тарантьева о Штольце звучат приговором для самого Обломова: «Хорош мальчик! Вдруг из отцовских сорока сделал тысяч триста капиталу, и в службе за надворного перевалился, и ученый... теперь вон еще путешествует! Пострел везде поспел! Разве настоящий-то хороший русск

В чем секрет значительной популярности такого художественного приема, как магический реализм? Многочисленные фэнтези в самых разных жанрах и направлениях – от литературы до телевидения и даже музыки, так или иначе основаны на магическом реализме, для которого обязательным является совмещение романтического двоемирия с предметной конкретикой. Восполняя лакуны образности, возникающие в момент переноса романтического на бытовое, магический реализм легко устраняет зазор между идеей о вещи и самой этой вещью. Так волшебная палочка обретает влияющие на ее функциональные свойства не только длину, цвет и материал, но саму легенду о собственном происхождении и взаимодействии с другими предметами и персонажами вымышленного фэнтезийного мира.Но почему возникает такая потребность? В чем актуальность этого приема? Ответы можно найти как в классических представлениях о характере взаимодействия произведения со своим читателем, так и в их модернисткой и пост-модернисткой критике. Казалось бы, великий Никола Буало (см. «Поэтическое искусство» в пер. Линецкой) высказался по этому поводу весьма недвусмысленно:Невероятное растрогать неспособно.Пусть правда выглядит всегда правдоподобно:Мы холодны душой к нелепым чудесам,И лишь возможное всегда по вкусу нам.И в этом лаконичном тезисе содержится одновременно рецепт сотворения доверия к волшебному: оно должно превратиться в возможное, то есть обрести понятные читателю свойства. Но этого мало. Важно быть еще и увлеченным переживанием, искусство должно тронуть понятностью драматических коллизий. Ведь для большинства (хотя что есть большинство?!), как считал Ортега-И-Гассет, «неведомо иное отношение к предметам, нежели практическое, то есть такое, которое вынуждает нас к переживанию и активному вмешательству в мир предметов» (пер. С.Л.Воробьева).Как эта понятность драматических коллизий и принятие магического реализма работает, к примеру, в знаменитой эпопее Джоан Роулинг о магическом мире Гарри Поттера? В чем сугубо литературный, художес

А еще можно убрать из «Гарри Поттера» всю магию, все волшебство, но оставить только проблемы взросления, трагическое переживание потери родителей, вечный поиск «своих» в этом мире, воспитание и самовоспитание, взаимоотношения с родными, близкими, соседями, педагогами – и эпопея не потеряет своей привлекательности, своей мудрости, своего умения говорить с читателем на понятном читателю языке. Другими словами, магический реализм – новая вышивка на старых мехах классической литературы. Вышивка талантливая, искусная, и чем лучше понимающая свое декоративное предназначение, тем лучше выполняющая роль путеводителя по сложному лабиринту читательских пристрастий. Вот что такое магический реализм, чем он хорош и за что его можно любить как очевидный знак принадлежности к определенному художественному периоду. «Воистину поразительно и таинственно то тесное внутреннее единство, которое каждая историческая эпоха сохраняет во всех своих проявлениях», - и снова будут уместны слова великого испанца.

В годы учебы в Литературном институте мне посчастливилось под руководством одного из самых ярких преподавателей древнерусской литературы Анатолия Сергеевича Демина написать курсовую работу о неологизмах в знаменитом «Хожении» Афанасия Никитина. Этот текст, те самые машинописные страницы, где-то хранятся в моем архиве и разобрать его, надеюсь, время еще настанет. С тех пор, с того самого далекого теперь 1996 года «Хожение» неизменно вызывает мой неменяющийся интерес. И, конечно, в своем курсе истории европейской литературы я обязательно обращаюсь к нему в тот период, когда мы с моими учениками занимаемся документальной литературой о путешествиях эпохи Средних веков и Нового времени, знакомясь с текстами писем Америго Веспуччи, дневником первого путешествия Христофора Колумба, «Истории Индий» Барталомео де лас Касаса, не забывая при этом и арабские источники более раннего периода, например, знаменитую книгу капитана Бузурга «Чудеса Индии». Мне важно показать первые впечатления людей, считающих себя культурными и цивилизованными, при соприкосновении с народами, сохранявшими уровень жизни фактически первобытной общины. Это, конечно, общий контекст рассмотрения «Хожения». Но сейчас мне хочется сказать о том, что остается за пределами текста тверского купца, о чем ничего или не написано, или упомянуто вскользь, но на какие размышления подталкивает сам факт обретения этого повествования даже не для современного читателя, а для читателя конца 16 века. И вот что получается.Вверх по Днепру движется купеческий караван из Киева в сторону Смоленска. Один из купцов, судя по всему, сильно заболевает и скоропостижно умирает. Что находится при нем, что и кто не находятся? При нем нет родных и близких, никого, кто мог бы подтвердить его личность, есть только какое-то количество товаров, личные вещи, некая сумма денег, состоящая, конечно, из целой коллекции монет своего времени: европейских, арабских, индийских – каких угодно, чем у них там было принято расплачиваться и принимать в ка

И вот у нас есть рукопись сочинения Афанасия Никитина, предваряемая комментарием летописца об обретении этого текста и, что самое интересное, о проведенном им расследовании подлинности всех обстоятельств, связанных с началом путешествия. И это то, что сейчас называется в журналистской среде «фактчекинг»: «Азъ же опытах, коли Василей ходил с кречаты послом от великого князя, и сказаша ми — за год до казанского похода пришел из Орды, коли князь Юрьи под Казанию был, тогды его под Казанью застрелили / Я же расспрашивал, когда Василий Папин послан был с кречетами послом от великого князя, и сказали мне — за год до Казанского похода вернулся он из Орды, а погиб под Казанью, стрелой простреленный, когда князь Юрий на Казань ходил». А как можно было расспрашивать? Лично встречаясь и отправляя послания, то есть ведя определенную переписку. И на все это уходило достаточно много времени. И те, кто отвечал летописцу, понимали важность его вопросов, не отмахивались, мол, старче, недосуг нам с тобой время терять. И это все были обычные русские люди своего времени, выполнявшие кроме всего прочего свою повседневную работу, состоявшие на самых разных административных должностях. И то, что упоминает Афанасий Никитин в начале своего повествования – места, в которых останавливался их купеческий караван до ограбления, как проходила подготовка к выезду за пределы Руси, все это приоткрывает нам возможность видеть быт, повседневную жизнь русских людей своего времени. Начало же путешествия – с духовного благословления в центральном тверском соборе – Спасо-Преображенском, перестроенном в 90-е годы XVII века, а до этого бывшим, между прочим, первым белокаменным русским собором, возведенным в конце XIII века после монгольского нашествия. И заручается купец поддержкой князя Михаила Борисовича Тверского, благословлением тверского епископа владыки Геннадия Тверского (он же московский боярин Геннадий Кожа), а также тверского воеводы Бориса Захарьича. Именно такое поручительство – князь, епископ,

Дорогие друзья. Для поклонников внимательного чтения я предлагаю летние семинары, рассчитанные на 3-4 занятия. Начнем с прочтения Слова о полку Игореве. Вместе читаем и я в меру сил комментирую. Тема семинара - "Художественное своеобразие Слова".Вечерами занятия в Зуме, раз в неделю. Начнём со следующей недели. Условия и координаты занятий обговорим в личных сообщениях.

Сейчас читал работу Дружкиной (1925) о принципах изображения внешности персонажей у Толстого в романе "Война и мир". Обратила на себя внимание следующая фраза: "Любопытно, что индивидуальные особенности на этом фоне всеобщности, типичности, на базе биологическо-социальной выпирают еще резче; любой характер „Войны и мира“ делается как-то еще своебразнее, когда мы устанавливаем связь данной особи с человеческим видом, группой, сословием, классом". // Кажется, еще никто не называл общность персонажей романа "Война и мир" стадом. А ведь именно этот образ и рождается, когда особей делается много. Во что собираются особи? Конечно, в стадо. Стадо особей.

Дюпен Э.По и Холмс Конан Дойла: истоки литературного типажа. Ч.4. Как и Холмс, Дюпен строит свои рассуждения на том, чего не видят другие: «Вы не заметили самого характерного. А следовало бы заметить!». В «Собаке Баскервилей» есть и такой диалог: « Какая жалость, что мы не заметили его номера! - Дорогой мой Уотсон! Мне, правда, нечем похвалиться на сей раз, но неужели вы допускаете хоть на одну минуту, что я не заметил номера? Пожалуйста: две тысячи семьсот четыре».Речь, язык, особенности произношения для Холмса позволяют составить более четкий портрет собеседника. Прекрасно разбирается в звучании языков и Дюпен: «Поистине, странно должна была звучать речь, вызвавшая подобные суждения, речь, в звуках которой ни один из представителей пяти крупнейших европейских стран не узнал ничего знакомого, родного!» («Убийство на улице Морг»).Как и Холмс, Дюпен становится влиятельной фигурой в области криминального сыска: «взгляды полицейских постоянно устремлялись к нему и префектура вновь и вновь пыталась прибегнуть к его услугам» («Тайна Мари Рожэ»). В конце концов префект Г. лично обращается к интеллектуалу за помощью: «Ему было крайне досадно, что все его усилия разыскать убийц ни к чему не привели. На карту поставлена, заявил он с чисто парижским жестом, его репутация. Более того - его честь! К нему прикованы глаза всего общества, и нет жертвы, которую он не принес бы ради раскрытия тайны». И у Конан Дойла есть соответствующее место: «Лестрейд - очень известный сыщик. Но недавно он не сумел разобраться в одном деле о подлоге и пришел ко мне» («Этюд в багровых тонах»).Искусство детали у Эдгара По призвано служить своеобразными «хлебными крошками» для заинтересованного читателя: «Вторая юбка была из тонкого муслина, и от нее была оторвана полоса шириной дюймов в восемнадцать - оторвана полностью и очень аккуратно. Эта полоса муслина была свободно обвернута вокруг шеи и завязана неподвижным узлом. Поверх этой муслиновой полосы и обрывка к

Дюпен Э.По и Холмс Конан Дойла: истоки литературного типажа. Ч.5. Как и для Дюпена, ключом к возможной разгадке преступления для Холмса становится соотношение возможного и необычайного: «Они впали в грубую, хоть и весьма распространенную ошибку, смешав необычайное с необъяснимым. А ведь именно отклонение от простого и обычного освещает дорогу разуму в поисках истины», - так рассуждает Дюпен. «Сколько раз я говорил вам, отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался», - а это уже Шерлок Холмс («Знак четырех»), или «Чем нелепее и грубее кажется вам какая-нибудь деталь, тем большего внимания она заслуживает» («Собака Баскервилей»).Любопытно, что в «Этюде в багровых тонах», первом произведении о Шерлоке Холмсе, рассказчик сообщает читателю, что Холмс ничего не знает о современной литературе и политике: «Мне случилось упомянуть имя Томаса Карлейля, и Холмс наивно спросил, кто он такой и чем знаменит». Современный же читатель вполне себе должен знать, что именно Карлейль в числе тех авторов, которые разрабатывали концепцию роли личности в истории, столь популярную для общественной мысли середины XIX века, идеи которого, к слову, оказали свое влияние и на Лескова, и на Льва Толстого, и на художника Ге (как тут не вспомнить его евангельский цикл). И никто другие как Дюпен и Холмс не отражают так ярко этот интерес к личности, к ее интеллектуальным возможностям, к ее противопоставленности обществу как таковому – все то, что составляет основу популярности «холмсовского» типажа. И это «отрицание Карлейля» еще один маскирующий прием Конан Дойла, которыми он отстраивал свой персонаж от Дюпена.Досконально разобрав для себя конструкцию Дюпена, Конан-Дойл методично собирает ее на протяжении всего своего холмсовского цикла, опираясь на ключевые особенности персонажа: - отрешенность и социопатичность, гениальность и инаковость, безупречное владение методом логического рассуждения с опорой на незаметные для обы

Дюпен Э.По и Холмс Конан Дойла: истоки литературного типажа. Ч.3. Болезненность Холмса так же не является изобретением его автора. «Описанные черты моего приятеля-француза были только следствием перевозбужденного, а может быть, и больного ума», - так рассуждал о своем персонаже Э.По. Но эта болезненность характерна практически для всех литературных потомков Холмса, представителей его литературного типажа. Болезненная раздражительность, «инаковость», граничащая с гениальностью.Как и многие дела Холмса, для Дюпена раскрытие убийства на улице Морг начинается с известия об аресте подозреваемого. Дюпен уверен, что полиция ошиблась, и принимается за собственное расследование. Дюпен вообще достаточно критически настроен по отношению к государственному следствию как таковому: «Парижская полиция берет только хитростью, ее хваленая догадливость - чистейшая басня. В ее действиях нет системы, если не считать системой обыкновение хвататься за первое, что подскажет минута», - считает он. А некоторые его суждения вообще легко спутать с холмсовскими: «В глубокомыслии легко перемудрить. Истина не всегда обитает на дне колодца. В насущных вопросах она, по-моему, скорее лежит на поверхности. Мы ищем ее на дне ущелий, а она поджидает нас на горных вершинах». И это тоже очень хорошо понимал Конан Дойл, поэтому и проводил сразу четкое разграничение между своим персонажем и героем более чем тридцатилетней давности.Для продвижения расследования чудовищного убийства пожилой женщины Дюпен решается на вполне себе оригинальный шаг: дает фальшивое объявление с целью привлечь настоящего свидетеля или, что не может быть исключено, соучастника преступления. К такой практике прибегал и Холмс, вспомним хотя бы знаменитую сцену из «Этюда в багровых тонах»: «"Сегодня утром на Брикстон-роуд, между трактиром "Белый олень" и Холленд-Грув найдено золотое кольцо. Обращаться к доктору Уотсону, Бейкер-стрит, 221-б, от восьми до девяти вечера"».Как и Холмс, Дюпен строит свои рассуждения на том,

Дюпен Э.По и Холмс Конан Дойла: истоки литературного типажа. Ч.2. Рассказчик знакомится с Дюпеном случайно, в библиотеке. У них оказываются общие интересы. Настолько общие, что в конце концов они снимают вместе жилье в уединенном уголке Парижа. Оба ведут затворническую жизнь: «Я скрыл от друзей свой новый адрес, а Дюпен давно порвал с Парижем, да и Париж не вспоминал о нем. Мы жили только в себе и для себя». Увлеченность одного передается и другому: «Одной из фантастических причуд моего друга - ибо как еще это назвать? - была влюбленность в ночь, в ее особое очарование; и я покорно принял эту bizarrerie [Странность, чудачестве (франц.).] как принимал и все другие, самозабвенно отдаваясь прихотям друга».Именно в общении с повествователем раскрывается аналитический талант Дюпена. И это тоже тот прием, который так мастерски использовал Конан Дойл на протяжении всего своего творчества. Для блистательной дедукции сыщика Холмса требовался доктор Ватсон, для гениальных прозрений профессора Челленджера – репортер Мэлоун. Сам этот прием характерен для романтической литературы в целом, но именно Конан Дойл сделал его таким своим «фирменным».Можно сравнить две таких фрагмента из «Убийства на улице Морг» и повести «Знак четырех». Это манеры Дюпена: «Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве для него - открытая книга, и тут же приводил ошеломляющие доказательства того, как ясно он читает в моей душе. В подобных случаях мне чудилась в нем какая-то холодность и отрешенность; пустой, ничего не выражающий взгляд его был устремлен куда-то вдаль, а голос, сочный тенор, срывался на фальцет и звучал бы раздраженно, если бы не четкая дикция и спокойный тон».А это – Шерлок Холмс: «Меня раздражал его эгоизм, в угоду которому надо было бы каждую строку моей книжки посвятить его бесценному методу. Прожив с моим другом на Бейкер-стрит несколько лет, я не раз подмечал в нем некоторое тщеславие, скрывавшееся под его обычной сдержанной и наставительн

Дюпен Э.По и Холмс Конан Дойла: истоки литературного типажа. Ч.1 Кто из нас не зачитывался в детстве историями про Шерлока Холмса или не засматривался в более зрелом возрасте знаменитым сериалом с Бенедиктом Камбербетчем в главной роли. До сих пор можно встретить и поклонников советской телеверсии похождений великого сыщика. Разумеется, всем известен и Конан Дойл, автор литературных произведений, составляющих не только несколько сборников рассказов, но и полноценные романы – «Этюд в багровых тонах» и «Собака Баскервилей». Конечно, литературный талант английского писателя значительно масштабнее, чем истории популярного детектива. Англичанин - популяризатор не только детективного жанра. Под его пером нашли свои истоки такие важнейшие темы массовой литературы, как, например, экологическая катастрофа современной цивилизации или столкновение современной и доисторической форм жизни.И все же слава Конан Дойла – это в первую очередь Шерлок Холмс, которого, впрочем сам англичанин не изобретал, но всего лишь талантливо осмыслил типаж, открытый другим автором, наполнил его своим современным – английским викторианским – содержанием, угадав саму суть обаяния британской культуры, ее привлекательности для не-англичан.Поэтому сегодня мы постараемся раскрыть содержание этого талантливого заимствования, породившего целое направление в литературе. Конечно, имя предшественника Шерлока Холмса хорошо известно: это Огюст Дюпен, персонаж детективной трилогии американского писателя Эдгара По, состоящую из опубликованных в 1841-1844 гг. рассказов «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Рожэ» и «Похищенное письмо».Сам Конан Дойл прекрасно сознавал, что создает элегантную, но все-таки копию французского интеллектуала. Думается, что в его собственном воображении сходств было настолько много, что в самом начале своего первого произведения о Холмсе – романе «Этюд в багровых тонах» англичанин вставил вот такой диалог: «- Вы напоминаете мне Дюпена у Эдгара Аллана По. Я думал, что такие люди

О старообрядческом смысле духовного стиха «Егорий и Змей»Вчера готовился к занятиям и набрел в размышлении на русский духовный стих «Егорий и змей» (по тексту Калеки перехожие: Сборник стихов и исследование П. Бессонова. В. 2 . М., 1861). Мне он показался очень интересным с точки зрения взаимопроникновения религиозного мышления, мифологической архаики и присущего фольклору художественного поиска.Еще Г.П.Федотов отмечал принципиальную разницу духовного стиха и былины, заключающуюся не только с точки зрения содержания, но словарем. Но определенные стилистическая близость все же, разумеется, сохраняется, ведь и былины, и духовные стихи родились примерно в одно и то же время: в эпоху первых столетий распространения христианства на Руси. И если корни былины уходят в древние эпические песни о героях, то духовный стих развивается не только как народная рефлексия христианской культуры, но и как народный же ответ на стремительную модернизацию эпохи Нового времени и строительство Российской империи в первую очередь.В течение XVIII и XIX веков русский духовный стих выполнял важнейшую функцию соединения религиозной практики с бытовой повседневностью, выполняя роль художественной литературы для значительной части крестьянства (которое практически полностью принадлежало к старообрядчеству). В советские годы именно продвижение былин в качестве примера народного художественного капитала происходило в противовес практически полному умолчанию духовного стиха, который по разветвленности и многообразию тем и сюжетов совершенно не уступал былинному наследию. Но ведь именно в духовном стихе и раскрывался потенциал народной веры, готовой адаптироваться к любым вызовам современности. Вот она, собственно говоря, и доадаптировалась. Фолклористы меня поймут. Но сейчас речь все-таки о другом. О соединении с поэтическим в стихе про Егория и Змея не только архаического, но и актуально политического. Сюжет этого стиха почти полностью соответствует знаменитой повести «Чудо со змеем, бывшее со свят

И этот мотив нуждается в пояснении. Текст Стиха записан в 1861 году, в Сызрани, в местах самых что ни на есть старообрядческих, это то самое «На горах», где и происходит место действие знаменитого романа Мельникова-Печерского, оставившего нам свое великое литературное свидетельство о старообрядчестве (при всей проблематике личной судьбы этого писателя и чиновника министерства внутренних дел). Другими словами, для слушателя было очень важно понимать, что именно за старую веру страдает невинная девушка, что власть безжалостна к своим собственным детям и безбожна по своей сути. Это вполне себе укладывается в распространенные в то время в русском старообрядчестве представления о взаимоотношении государства и общества. Построенного Петром русского имперского государства и русского старообрядческого общества, тех самых двух «материков», о которых писал еще великий Белинский.Важно и то, что царь Аггей Евсеевич бросил исповедовать веру истинную христианскую ради веры латинской бусурманской. А ведь именно это и происходило с официальной церковью с точки зрения старообрядческого народного большинства после распространения не только никоновских новшеств, но и реформ Петра Первого.Сама же вера, которая старая и по-прежнему, и является с точки зрения автора стиха и его аудитории «истинной христианской», что для старообрядцев представлялось себе безусловно верным.Любопытен и мотив призывания помощника царевной Лисафетой:Тогда молодая Прекрасная ЛисафетаОставалась единая близ синя моря,На крутом береге, на песке сыпучем;Она плакала, зело рыдала,Взирала очами на небо,Призывала Бога на́ помочь,И Матерь Божию Богородицу,И святого свет Егория Храброго.Из чистого далеча поляПриезжал к ней Егорий ХрабрыйНа своем на осле на белыем.Само по себе это очень сильно напоминает обстоятельства заклинания, характерные для русского народного заговора – выйти в условное место повыше, встать под небом и обратиться к некоей силе за помощью. И тут мы видим уже соединение народного православия с народн

А еще в этом Стихе достаточное количество различных формул, характерных для народной волшебной сказки. Например, царь Аггей Евсеевич, узнав о приговоре своих бояр отправить именно его (!) на съедение змею, возвращается в свой царский дворец, а жена его царица Оксинья встречает как любая сказочная героиня встречает получившего невыполнимое задание своего сказочного мужа:О сударь ты мой, царь Агей Евсеевич!Когда ты, сударь, таков бывал?Что ты идешь не по-старому,Не по-старому, не по-прежнему,Припечалимши и прикручинимши?Сам по себе мотив принесения царя в жертву настолько древний и первобытный, что нам даже думать о том изумительно, как он мог пробраться в русский духовный стих, хотя, конечно, если посмотреть на русские духовные стихи именно с точки зрения архаических элементов, там много чего можно найти и не такого.И что же делает Лисафета. Лисафета призывает оставить всех свои латинские гадости и примкнуть к истинной православной вере:Ой вы гой еси, бояре, християне,Ой вы гой еси, попы и священники наши!Спущайте гласы колокольные,Подымайте иконы местныя,Служите молебны честные,За Лисафетино моление,За Егория Храброго страдание!Другими словами, Лисафета является борцом не столько с древним Змеем, сколько борцом за истинно христианскую веру, воплощением которой является старообрядчество. А Егорий тут просто как образ великого христианского святого, который подчеркивает генетическую связь старообрядчества с первыми христианами. А сам Святой Георгий, он же Георгий Каппадокийский, один из самых известных святых, признаваемых как католичеством, так и православием. Считается, что жил он в 3-м веке нашей эры, погиб как мученик во время гонений при императоре Диаклетиане. А вот свое чудо змееборчества (соединяющее его, разумеется, с другими героями-змееборцами Гераклом, Аполлоном, Беовульфом и множеством других) совершил он уже в качестве святого. Поэтому и важен, на наш взгляд, мотив народного заклинания в Стихе, ведь он призывает волшебные силы, а механика этого призыва