Владимир Любаров

14 марта - День рождения бутерброда. Поздравляем!Альтернативные ссылки на ролик:МахВКPinterest

Поздравляем с 8 Марта, дорогие женщины!Альтернативные ссылки на роликMaxВКPinterest

В. Любаров. Февраль

С Татьяниным днем, дорогие друзья!

«Город Щипок» – так будет называться книжка про мое детство, которую я начал собирать. Вот один рассказик из нее.Ворошиловский стрелокВ детстве я очень любил стрелять. Сейчас мне это даже странно, но я был очень хулиганистым малым. Лет в пять-шесть обожал стрелять из рогатки, которую, как правило, мастерил сам. Находил раздвоенную веточку, кое-как подпиливал ее маминой пилочкой для ногтей – страшный, между прочим, криминал: мама очень дорожила своим трофейным маникюрным прибором. Натягивал на рога веточки резинку. Чаще всего тырил резинки с многочисленных отцовских аптечных пузырьков. Отец был без ума от зеленки, марганцовки, перекиси водорода, нашатыря, всевозможных присыпок, пилюлей и мазей. Не помню, чтобы он всем этим пользовался, но азартно скупал, а потом любовно перебирал в ящике тумбочки, как нумизмат редкие монеты… Обычно я стрелял во дворе. Но зимой стрелять из рогатки получалось плохо, и я устраивал стрельбу дома. Чаще всего расстреливал пальто на вешалке в коридоре и исподтишка охотился за соседским Вадиком, вялым и неразговорчивым малым. Вадик был старше, однако на него нападал я. Испытывал на Вадике новые виды вооружений. А Нина Гусарова, дочка других соседей – они у нас в коммуналке считались самыми зажиточными – сама то и дело норовила тюкнуть меня по голове. Поэтому я с ней предпочитал не связываться.Поначалу я стрелял из рогатки «мягкой пулей» – жеваным хлебным мякишем. Но всё это было не то, фигня, забава для девчонок. И я перешел на фасоль, белую и красную, она хранилась у бабушки в разных холщевых мешочках. Фасолью стрелялось лучше. Вадик от нее забегал по коридору как заяц, я на нем отрабатывал прицельность и дальность стрельбы. Потом за хищением фасоли меня застукала кузина Тамара. Она пообещала заложить меня бабушке, у которой все фасолины были наперечёт.И тогда я перешел на пуговицы.У мамы с бабушкой было несколько притягательных для меня коробочек. В первую складывали уродские бельевые пуговицы, срезанные со старых наволочек и пододеяльнико

– Уё! – сказал Миркин и сделался багровым как рубин в маминой брошке.Потом он произнес речь на идише. Выловив ухом слова «шлимазл», «цуцик» и «поц», я понял, что они предназначаются мне. С соседями Миркин обычно ругался по-русски, а тут – будто перегретое пиво из бутылки – из него безудержно полез родной язык. Видимо, я в буквальном смысле задел его за живое.Был выходной день, время обеда. Под шквалом Миркинского красноречия вся наша семья застыла как на фотографии. Только кузина Тамара хихикала – она, как водится, первой сообразила, в чем дело.Миркин поднял с пола брошку и ткнул в меня пальцем.– Етить твою налево! – на чистом русском завершил он.Я спрятался за маму.– Азохен вэй! – качая головой, сказала бабушка, водружая на стол кастрюлю. По всей комнате поплыл оглушительный запах борща. – Не зря говорил наш раввин: не надо гулять перед дамы без бруки.Миркин в гневе скрылся за занавесом. Отец непедагогично хрюкнул и сделал вид, что ищет что-то на полу. Мама отвернулась от меня, и у неё подозрительно затряслись плечи. Бабушка стала шумно сморкаться в платок. Тетя Вера пошла уговаривать Миркина выйти к обеду. Миркин некоторое время дулся, но позволил уговорить себя отведать тещиного борща, а потом еще жареную курочку. На его аппетите ранение не сказалось.Конечно же, в тот день я стоял в углу. Дольше обычного. Но курочку – лучшие кусочки – бабушка для меня все-таки припрятала.А на семейном совете было решено ввести мою стрелковую активность в берега. Отныне по выходным отец стал водить меня в Парк культуры – пострелять в тире…

С Новым годом!

Провожаем Старый год!

Он рассказывал (а все делали вид, что верят), будто всё, нажитое им непосильным трудом, у него отобрали «таможенные матросы». Домой он привез только скрипучее кожаное пальто и две пары кальсон с печатью «Made in Detroit».Вот на эти-то кальсоны и объявили охоту ушлые люди. Кальсоны, и впрямь, выгодно отличались от тогдашних советских: пошитые из шелковистой ткани с теплым «начесом», они имели мягкую резинку на поясе и манжеты на щиколотках – вместо паскудных завязочек, постоянно вываливавшихся у наших мужчин из-под штанин.Чердак взломали – и одну пару кальсон таки сперли. Отец с Миркиным укрепили чердачную дверь еще двумя замками, но все равно бабушка с мамой, несмотря на брюзжание соседей, с тех пор сушили уцелевшие кальсоны на коммунальной кухне.После смерти дедушки его кальсоны еще лет десять носил мой отец. Закончили они свои дни половой тряпкой – уже на улице Расковой… А вот дедушкино кожаное пальто досталось мне. Я носил его, уже работая главным художником «Химии и Жизни», и был в нем настолько неотразим, что мне позавидовал сценарист Володарский: мы жили с ним тогда в одном доме. В итоге пальто он у меня выцыганил... Потом, мне кажется, я узнал дедушкино пальто на Высоцком в фильме «Место встречи изменить нельзя». Может, я и ошибаюсь. Но мне приятно так думать…

Из двора нашего дома на Щипке регулярно крали белье, сушившееся там на специально для этого натянутых веревках. Днем белье стерегла горластая тетя Лена. Она же и гоняла нас, мальчишек, игравших меж простыней в казаков-разбойников и пачкавших белье своими саблями-палками. А вот ночью надзор поручался дворнику Хабибулину, который, судя по всему, распрекрасным образом дрых в своей сторожке. Во всяком случае на вопль тети Лены, которая утром в очередной раз обнаруживала покражу, он появлялся заспанным и, цокая языком, сокрушенно каялся: – Ой, не молодес Муса, щай пил, газет щитал, башка упал, дрых-задрых, вор не поймал… При Хабибулинском попустительстве из нашего двора то и дело исчезали влажные простыни, наволочки, пододеяльники… И даже застиранные женские голубые и розовые штанцы, которые мама называла «панталонами», а бабушка именовала «трыко».В те времена белье тогда у всех было абсолютно одинаковым – будто топором скроенное, без изысков, никаких тебе рюшечек. Даже то, что женщины носили под платьем, было лишено малейшего намека на сексуальность. Где-то я прочел, что советская легкая (легонькая!) промышленность в борьбе с буржуазными предрассудками опиралась на 12 сексуальных заповедей строителя коммунизма, разработанных в 1924 году Аароном Залкиндом – педагогом, психологом и сексологом. В одной из этих заповедей тов. Залкинд приравнивал красивое женское белье к половым извращениям.Вот оно как!Публичного просушивания исподнего женщины не стеснялись. Линялые мужские семейные трусы и бязевые кальсоны никого не смущали. Их вид не ранил ничьего взгляда, поскольку все ходили в одинаковой штамповке и иного не предполагали. Наша коммуналка от кражи белья до поры до времени не страдала. В двухэтажном доме на Щипке мы жили на втором этаже, а потому могли сушить белье на чердаке. Ключ от него висел при входе, в нашей квартире, на большом гвозде, криво вбитом в стену моим отцом. Жильцы первого этажа из-за этого чердака нам люто завидовали. И нередко, особенно после очередной к

Картинки из календаря-2026. Бельё

Тренируемся к Новому году!

Не так давно я стал замечать, что меня подводит память. Если честно, с этим у меня и в молодости были проблемы. В голове не держались ничьи дни рождения, да и про свой день рождения я тоже легко мог забыть. Не помнил, в каком классе учится моя дочь Полина. Потом – внуки Вова и Гриша. Внуки это без обиды списывали на «дедушкины странности». Одно время я искренне завидовал Владимиру Николаевичу Войновичу, не имевшему записной книжки. Она ему была не нужна, поскольку все номера телефонов он помнил наизусть. И даже после восьмидесяти лет… Но не помнить номера телефонов – это норма наших дней. У меня же с недавних пор из памяти стали исчезать имена и фамилии. И ладно бы каких-нибудь писателей или артистов: о них может напомнить жена или вездесущий интернет. А вот когда такой затык случается со мной на выставке, возникает неловкость: я трясу руку хорошо знакомого мне человека и юлю, тщательно избегая называть его по имени-отчеству… Но вот наступает момент, когда юлить больше не получается. – Подпишите книжку, Владимир Семенович, – просит он. – Мне, супруге и детям! Пауза…Хорошо, если жена Катя шепчет сзади: «Пиши: Ивану Ивановичу, Майе Дмитриевне, Оле и Толе…». – А если Кати нет рядом, приходится выкручиваться самому. «С искренней симпатией! В. Любаров» – пишу я, надеясь, что в выставочной толчее от меня не потребуют большего……После очередной выставки я пошел к невропатологу. Ею оказалась милая округлая дама в кудряшках – ну прямо с моих картинок.– Меркнет разум, доктор, – пожаловался я.Она пожала плечами: дескать, чего вы хотите, у кого он не меркнет в вашем-то возрасте!.. Однако после прохождения каких-то дурацких тестов, докторша признала, что я еще вполне ничего, – а для обострения моей памяти посоветовала учить иностранные языки. И не английский, на котором я с грехом пополам изъясняюсь, а что-нибудь новенькое. И желательно выбрать язык посложнее.Я взбодрился. В то время моя жена Катя подтягивала по немецкому языку своего крестника. Уроки она давала онлайн, поскольку

Но Катя меня утешила. «Что ты дурью маешься? – спросила она. – Ты же и так целыми днями развиваешь мелкую моторику! Рисование – это куда круче немецкого языка. И круче вязания. Ты вон какие крошечные детальки выписываешь!»Я, конечно, понимаю: она всё это сказала, чтобы я не приставал к ней с новыми идеями. Но почему-то успокоился… Тем более что Катя в виде бонуса научила меня распускать уже связанное. Вот это у меня здорово получается. И еще лучше получается держать на вытянутых руках пряжу, которую жена сматывает в клубок. Могу даже поделиться этим навыком с теми, кому грозит потеря памяти…