Лит. кондитерская Вэл Щербак

Когда моя бабушка родила своего первого ребенка, она назвала его Олегом. Родственники потешались, мол, какое отчество смешное будет у его детей — Олеговичи! Бабушка в ответ хохотала, глядя на новорожденного: ей казалась абсурдной мысль, что этот младенец, этот только что Олег, однажды вырастет и заведет собственных детей. Ерунда какая!Историю эту она часто рассказывала на семейных праздниках. Но вот и бабушка умерла, и сын ее, мой дядя Олег, умер, и один из его сыновей уже на том свете. А у второго Олеговича взрослые дети.Я вспомнила об этой истории и поняла, насколько мы не ожидаем жизни. В молодости жизнь бесконечна, она обещает чудеса, сулит особенное счастье. Мы с одинаковой силой ждем радостей и боимся горестей, потому что они, как нам кажется, останутся неизменными — как младенец Олег.Но жизнь — это непрерывный ход и череда превращений. Именно этим она прекрасна — своим движением. Однако мы не замечаем ежедневных изменений, как не можем наблюдать распускание листьев на деревьях. Просто сегодня лес стоит голый, а на завтра уже опушился. Ожидание постоянства — ошибка. Попытка контролировать изменения — тщета. Конечно, планы важны, но еще важнее, на мой взгляд, принятие того, что всё случится совершенно иначе. Как говорится в одном хорошем пожелании: пусть всё будет так, как ты хочешь, и именно так, как ты себе это представляешь.Но обычно совпадает только цвет обоев в гостиной. Да и то не всегда:)

Сегодня на прогулке с собакой я встретила пожилую женщину — тоже с собакой. В ее английском произношении я услышала знакомый акцент и перешла на русский. Обрадованная женщина, освободившись от бремени неродной речи, стала рассказывать мне, как несколько месяцев назад у нее на руках умер ее старый пёс, и она тут же завела щенка, потому что ей тяжело без собаки. "Я еще одну заведу, чтобы Чичи не была одна", — добавила женщина.Я слушала ее с сочувствием до тех пор, пока мы говорили о собаках: как они живут и умирают, прямо как люди, и как больно с ними прощаться — прямо, как с людьми.Потом женщина спросила, где я живу. Я ответила, что пока живу здесь, но скоро переезжаю в другой район. "Там же много поляков и украинцев. Справитесь вы там?" Признаюсь, я не поняла вопроса. Пожала плечами. А она пустилась рассказывать о том, как однажды некий гражданин пытался заставить ее снять георгиевскую ленточку с машины и даже угрожал проколоть шину. "Да, говорю, я русская, я с россиянами, а тут вам не Украина!"Мы потолклись еще немного, и она ушла. А я осталась.Я смотрела поверх реального мира, где моя собака застревала в весенней распутице, в то место, откуда разговаривала сейчас со мной эта женщина. И я поняла, что там ей очень одиноко, страшно и больно. Она взяла меня в политические союзники потому, что я посочувствовала ее потере, а значит, решила она, я своя. У человеческого страдания — неважно, на чьей стороне человек — один язык. Время уходит у всех, мы все теряем любимых, боимся смерти, спорим с возрастом, оплакиваем несбывшееся и надеемся на то, что станет лучше. Верим во что-то мудрое, доброе и светлое, которое непременно победит, которое успокоит боль. Так и будет, когда каждый из нас отважится сказать себе, что за ненавистью на самом деле скрывается огромное, непостижимое, непрожитое горе. Которое можно прожить, но обязательно вместе. А для этого придется посмотреть на того, кто рядом, и увидеть не флаги, языки или идеи, а живую жизнь, скорбящую и желающую только одного

После праздника святого, После хора площадногоВ серый горемычный будень Из мощей готовят студень.Горловым от крика хрипом Ангелы читают книгу, А один монах немой Мочит рот святой водой, На которой в серый будень На плите вскипает студень.Дети выкопали ямку,Мать хлебает валерьянку,А отец — мрачнее туч — В скважину пихает ключ.На заставленном столеПраздник киснет в хрустале.Обняла тебя за плечиКрепко-крепко, искалечив.Искалеченный народ В скорбной зависти бредет.Бредит сонная луна,Бредит белая стена,Бредит бабушкин портрет,Бредит сталинский привет.Бредит поезд под откос,Бредит шум восьми полос,Бредит ритм сердечный,Бредит вера в вечность.

Вчера пришла весть о смерти солиста группы Shortparis Николая Комягина, и у меня не нашлось слов, чтобы выразить свои чувства. А прошедшей ночью мне казалось, что музыкант стоит в комнате и смотрит на меня — и от его пронизывающего, но в то же время настороженного взгляда я не могу ни толком заснуть, ни окончательно проснуться. Творчество Shortparis — гипноз. Николай — гипнотизер.Я редко слушала их музыку, ведь она немедленно вторгалась в душу и устраивала там экзистенциальный хаос. В голосе Николая выли ветры, бушевали грозы, и одновременно в нем было столько сострадания и молитвы, что мое «я больше не могу» превращалось в «я не могу без этого жить».Вслед за Николаем мы искали Бога и кричали, когда не находили. Но сам поиск был надеждой. Я поняла это ночью: пока живут такие люди, как Николай, мир наполнен. Не обязательно пристально следить за ними — они просто есть, от них исходит сияние, и от этого правильно. До встречи, Коля.

Друзья, я написала большую статью о влиянии ИИ на речь и мышление. Полностью она тут, а здесь я публикую кусочек:Эрозия речевой культурыЧеловеческий мозг собран так, чтобы впитывать речь со всеми ее нюансами и неосознанно подражать ей. Чем грамотнее и богаче речь окружающих, тем более яркой будет наша собственная. Теперь мы учимся говорить и у нейросети, поскольку она имитирует речь. Однако эффект, который генерированный текст оказывает на человеческий язык, я бы назвала эрозией речевой культуры. Даже при условии, что нейросеть технически грамотнее среднего пользователя.Грамотность в широком смысле это не только правильное произношение или написание слов и стоящие на местах знаки препинания. Говорить грамотно — значит чувствовать стиль, использовать нетривиальную лексику, уметь играть с языком, обращать внимание на интонацию, ритм и проч. Этого искусственный интеллект не умеет. Помимо того, что робот иногда выдумывает несуществующие слова или нарушает их сочетание, он использует большое количество речевых штампов. Всё это проникает в нашу голову. Ученые уже фиксируют, что люди сильно чаще стали использовать лексику, которую предпочитает генерировать машина. То же относится и к самой структуре текста: если нейросеть предпочитает выдавать ответы в определенном формате, люди неосознанно будут мыслить и говорить теми же конструкциями.Даже когда нейросеть расставляет запятые грамотнее своего пользователя, ее семантическая убогость, логическая кривизна и шаблонность все равно влияют на наше чувство языка. Но самое важное то, что мы описываем мир и себя в нем словами. То, что не названо, не существует. Скудный словарь — скучная жизнь.Читайте статью и пишите в комментах, чувствуете ли вы влияние говорящих роботов на вашу голову.

Я больше не боюсь смерти. Смерти, с которой мне много раз приходилось встречаться в моем несчастливом прошлом. Она перестала пугать меня в тот момент, когда едва прорезавшаяся, как молочный лист, возможность сопереживать миру, любить его подарила мне ощущение связанности со всем живым.Я написала: "В тот момент..." Это неправильно. Это был не момент, а долгое путешествие внутрь себя, а потом — наружу. Но этот путь я не прошла бы в одиночку. Мне посчастливилось встретить добрых, умных людей, разглядевших в моей забетонированной болью душе что-то светлое. Что-то, что раньше проявлялось только в моих текстах, но под взглядом другого тут же, нахохлившись, пряталось.Способность чувствовать любовь, а через нее — связь со всем живым, избавила меня от страха смерти. Конечно, я очень хочу жить и не хочу умирать, но я больше не думаю о смерти, как о конце всего. Как говорил Пастернак словами Юрия Живаго: "Все время одна и та же необъятно тождественная жизнь наполняет вселенную и ежечасно обновляется в неисчислимых сочетаниях и превращениях. Вот вы опасаетесь, воскреснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили".По-моему, он утешающе, обезоруживающе прав.

Я в четвертый раз перечитала роман Бориса Пастернака "Доктор Живаго", и теперь мне кажется, что раньше я не читала его вовсе. Это на самом деле гениальный роман — роман-стихотворение, роман-песнопение, роман-сказка, роман-чудо. Не возьмусь в посте, даже набегом, описывать находки, которые, будь я более умна и внимательна, обнаружила бы в тексте сильно раньше. Об одном скажу — о стихах. Теперь мне совершенно ясно: поэтическую тетрадку Юрия Живаго, вынесенную за пределы основных глав, надо читать прежде всего. А потом наблюдать, как стихи прорастают в романе. Это необычайно завораживает. Как же меня в этот раз обдало жаром от скрещенья плача Лары над гробом Юрия Живаго и стихотворения "Август", в котором Юрий предрекает собственную смерть. Где не тронутый распадом голос поэта обращается к любившей его до беспамятства женщине, соединяя ее с самой жизнью, со словом, в котором явлен образ мира, с тем, что создает и воскрешает — с поэзией. Вся речь Пастернака поэтична. Роман зарифмован как стихотворение. Он свободный, текучий и одновременно четко структурированный, окантованный. При этом совершенно чужд модернистской механики, скажем, Набокова — ловкой, но временами перегруженной смыслами и оттого кажущейся напыщенной. "Доктор Живаго", хоть и может первыми главами сбить с толку, постепенно распеваясь, начинает звучать тем самым бежавшим распада голосом гениального творца. Густота идей и смыслов романа Пастернака — это не ловкачество разыгравшегося экспериментатора, а образец того, как искусство творит жизнь. А жизнь — это красиво и это сложно.

Хозяин (рассказ) Пока меня засыпает снегом, от которого все почему-то сходят с ума, будто в январе это какая-то невидаль, расскажу о драме в моем доме. Точнее, в доме, где я снимаю подвальчик. Хозяева живут на верхнем этаже. Это молодая иранская пара. Когда я заезжала сюда почти три года назад, у них только-только родился ребёнок. В бытовых делах чаще всего я имела дело с отцом молодого семейства. На мои тесным рядком составленные проблемы только что заселившейся жилички он был довольно отзывчив, правда, недолго. Вскоре нервным от родительской усталости тоном он развернул меня ко второму арендодателю — своей тёще по имени Нарцисс. Тёща с тестем живут неподалёку, и, как я поняла, именно они купили этот дом — для дочери, чтобы она могла в нем процветать и растить детей. Что поделаешь — пусть вместе с супругом, раз он для того поставлен. И если с молодым хозяином, который, впрочем, с самого начала проявлялся не хлопотливо-покровительственно, а как-то стыдливо-приживальчески, я всё же могла о чем-то договориться, то с тёщей — едва ли. Самоуверенная с виду, всегда с покрытой головой, всегда приветливая, она оказалась столь же глупой, сколь и расчетливой. Например, пыталась заставить меня стирать белье в допотопной машинке, потому что шерсть моей собаки непременно вызовет у младенца аллергию. А жалобы на плесень, которая через вентиляцию сеется по всему дому, пропустила мимо ушей. Любой ремонт в подвале, даже связанный с благополучием «верха», делала руками родственников — мужа, сына и брата. Те приходили с липкой лентой и спичками, и это отнюдь не иронический штрих.Было абсолютно ясно, кто истинный властитель домохозяйства. Не дочь с глазами оленя, испуганно смотрящими на вещи, которые ее почему-то окружают; не дочкин муж, отводящий взгляд от всего, что имеет глаза. Домоуправительница, царица, матерь и начало всего была, конечно, Нарцисс. «Эге, — думала я не единожды. — Наступит день, ты и дочь проглотишь, и внучку». И вот прошло, как у Чехова, три года. Я стала замечат

Я допёрла, что три чеховских сестры — это наши "Зачарованные": они тоже образуют триаду, единство. Девушки не существуют по отдельности. Отсюда в том числе трагедия финала: сёстры вынуждены расстаться, а значит, нарушить экзистенциальную связь.И как всякая женская триада в мифологии, сёстры Прозоровы обладают силой, лишающей мужчин воли (оттого даже родной брат их побаивается) и превращающей жизнь в иллюзию, в сон. Место, где они живут, тоже зачаровано: их дом не ветшает и не горит в пожаре. Копаю далее.

Стало сложно оставаться хорошим человеком. Раньше можно было слыть приличным, имея правильную идеологическую координату: поддерживаешь или не поддерживаешь войну, Украину, Путина и проч. Нынче эмблема поистёрлась. Теперь понятно, что какой позиции ни придерживайся, за какие ценности ни стой — всё одно: кто-то будет справедливее, прогрессивнее, жертвеннее. Причем в сравнении не с живыми людьми, а с неким идеальным состоянием — ощущением от мира то ли не случившегося прошлого, то ли приснившегося будущего, где все счастливы. Моральная правота больше не гарантирует безопасности.В действительности борьба всех со всеми — проявление накопившейся в чудовищных количествах агрессии от недовольства жизнью. Кризис во всей красе — старое рассыпалось, новое надо строить, но как будто бы нечем. Те, у кого все деньги, занимаются старым добрым разрушением, потому что умеют созидать только так.Я скажу, но вы едва ли мне поверите: это воплощается наша общая фантазия о разрушении мира. На личностном уровне это звучало бы так: горит сарай, гори и хата! Коллективное бессознательное хоть и не является отражением бессознательного индивидуального, но проистекает из его содержания. То есть мы сами формируем фантазию разрушения. И очень бы не хотелось, чтобы мы ее воплотили.Я понимаю, насколько неприятной и даже отталкивающей может быть эта мысль, однако каждый из нас формирует реальность, в том числе общую. Ничего в человеческой среде не рождается вне нашей психики, и всё, что нас окружает, когда-то было чьей-то фантазией.Отказ участвовать в обслуживании разрушительной коллективной фантазии ведет к неврозам. Именно поэтому люди, не примыкающие к толпе, страдают душевно. На мой взгляд, оставаться человечным — путь к освобождению от этой игры без катастрофических потерь, потому что тогда есть шанс на создание иной — созидательной — фантазии, основанной прежде всего на любви и вере в людей.Что значит человечность? Это отказ от липких этикеток, на которых достойная чести рука вывела: «Хорошо» и