Робинзон Арбата

На снегу огромное красное пятно, ловлю взглядом, проходя мимо. Алое-алое."Ого, - думаю я на автомате, - кого-то здесь, наверно, порезали. Это явно не кровь из носа. И не разлитое красное вино (в этом у меня опыта много). Интересно, кого и как, ушел ли прочь агрессор, не угрожает ли мне опасность". И всякие другие такие машинальные мысли думаю, вшитые в подкорку аборигена Арбата, возвращающегося домой после захода солнца, когда рядом кто-то дурным голосом завывает песни из кинофильма "Брат".Но за углом здания, на снегу же, меня ждет разгадка этого алого пятна, причем совершенно неожиданная. На дороге валяется огромное красное сердце. Торт в форме сердца. Покрытый красной бархатной пудрой, будто вельветовый. Торт разбит на куски, вокруг валяются ошметки его красивой коробки. На стене здания рядом -- мазок белого крема: долетели ошметки. Очень нетипичное зрелище, обычно мне только растоптанные цветы попадаются.Интересно, что тут было? И ведь всего лишь минут на десять разминулось это кинематографическое со мной, судя по тому, насколько не растоптан снег вокруг.

Огороженная стоянка при жилом доме на Арбате, недешево так. Припаркован чорный джип. На лобовом стекле, там, где обычно ставят картонку "позвоните мне по такому-то номеру, если я вам мешаю" или знак инвалида, присобачен небольшой, размером с открытку, портрет Иосифа Виссарионовича.Внизу на приборной панели лежит какая-то красная книга с золотым тиснением. Прохожу мимо, ловлю все это краем глаза, моя любознательность замедляет мои шаги, и я возвращаюсь назад, чтобы посмотреть-таки заголовок книги. Там оказывается нечто типа "Устав ФСБ"."Ну да, конечно, — думаю я. — Неужели такие дешевые противоугонные средства еще срабатывают?"

Утро понедельника, туман, холод, первый снег. Ненависть к миру. Плетусь по тротуару на работу, испытывая весь спектр самоедства. Навстречу мне барышни, одна за другой, студенческого возраста. У одной лицо зеленое, у другой, метров через пятьсот - голубое. Затем еще одна, с какими-то странными размазанными губами. Тут наконец до меня доходит - сегодня же понедельник после Хелловина, и налицо, в прямом смысле. издержки дешевого театрального грима, который плохо смывается.

На Новом Арбате подряд прямо несколько неюных и очень тощих женщин с явной пластикой лица. Но не типичной, не инстаграммной. Это странно. Такие штучно сделанные лица на улицах редко попадаются, а тут прямо гуртом. Одеты красиво, по-разному, некоторые очень дорого.Потом доходит: а! Московский кинофестиваль в кинотеатре "Октябрь" проходит. Это все вечные актрисы второго плана.В книжном магазине рядом в восемь вечера прямо толпы, у касс практически драки. Не протолкнуться. Это странно. Здесь вечером обычно гулкая пустота, я иногда захожу кофе выпить и в букинисте покопаться. А тут прямо стада. Много детей. Потом доходит: а! Завтра же первое сентября. Это все — те родители, которые только что спохватились.Какие разные две вселенные на расстоянии сотни метров друг от друга, и обе не мои. Пока что. Пойти, что ли, себе пластику сделать?

Конец августа, плюс тридцать, асфальт на Новом Арбате раскален так, что над ним плавает марево. Навстречу мне очень плавно идет девушка в летнем платье, что-то белое струится на ветру, красиво. У девушки стильные модные очки, ярко-красная помада, в руках — пара босоножек, ноги — полностью босые, пальцы на обеих ногах — в потоках ярко-красной крови, в глазах — ярость берсеркера.

Уличная веранда. Официантка приносит счет, пара расплачивается наличностью и уходит. Мимо проходивший мужик видит это, подходит к столику, вынимает купюры и убегает. Теперь, наконец, я знаю, что делать, когда мое многолетнее и многоуровневое высшее образование перестанет приносить мне деньги на квартплату!

Вспомнилась история: в нулевые проститутки стояли на улице прямо толпами, как газели у водопоя. Чуть смеркается, едешь по дороге, и их прямо много. На самых видных местах: вдоль Садового кольца прямо подряд. Сейчас и забылось, насколько изменилась Москва-то. Толпами маячили.Мы сдавали тогда одну квартирку прямо на Садовом кольце, прямо на первой линии, двушку, раздельные комнаты. И агент, который тогда этой сдачей занимался (ух, тогда это такое ремесло крепкое было, денежное), учил меня, как распознавать, если квартиру хотят "для девочек" снять. (А это, понятно дело, для квартиры вредно, подобная проходимость, квартире нужны стабильные жильцы).На предварительный осмотр квартиры приходили, конечно, не "девочки", а вполне приличные люди, убедительно изображающие женатые пары. И агент меня учил: "Лови, каким взглядом они квартиру осматривают. Вот в одной комнате стоит двуспальная кровать, а в другой диван с телеком. Когда они вторую комнату осматривают, следи за их взглядом. Иногда прямо видно, как они глазами измеряют метраж комнаты, влезет ли сюда вторая двуспальная кровать, диван надо выносить, или можно передвинуть".Хороший был агент, тертый.

Будний день, обеденное время, деловая Москва в разгаре деловой жизни. Жрет, опаздывает, нервничает, болтает по телефонам. Жаркое солнце греет асфальт. По набережной около отеля "Рэддисон" идет девушка. На ней вечернее платье, белое, атласное, видно, что дорогое. У нее крохотный клатч, слепленный из жемчуга, как из пенопласта. Не вижу ее туфлей (а ведь обувь такая разговорчивая): либо платье такое длинное, либо она их потеряла и сейчас идет босиком. Скорее второе: она идет походкой человека, который вчера вечером хорошенько повеселился, и сегодня ночью продолжил хорошенько веселиться, а утро началось вот только что, и еще даже кофе ей не дали, прежде чем выставили за порог.Забавно, мне даже в голову не пришло, что это может быть невеста, хотя платье белоснежное. Уж слишком оно "вечернее", типа комбинация на бретельках, не "прынцессино". Еще почему нет? На голове нет никакой укладки, а только белобрысое карэ, растрепанное. И никакого свадебного грима, который бронебойно держится, и точно бы пережил веселую ночку.Кстати, по сильно помятому лицу загадочной путницы видно, что несмотря на тоненькую фигурку, она не так уж и юна, ей хорошо за сорок.Она загадочная. Не могу придумать объяснения, почему она не едет на такси: потеряла телефон и не может вызвать? Тот, кто выпроводил ее, сам не подумал о такси, а она сейчас тоже не соображает, обколбашенная? (Судя по колеблющейся походке и странному лицу - вполне возможно).Не, будь это я, воплощение ЗОЖ, то объяснение было бы простым: отель через квартал от ее дома, и она просто решила прогуляться пешочком для здоровьюшка. Но нет. Тут явно что-то другое. Никогда не узнать. Надо было пойти за ней. Но мой обеденный перерыв кончается, я жру, опаздываю, нервничаю, оправдываюсь по телефону, мне придется бросить эту историю неразгаданной.

По ночам я хожу на набережную слушать соловьев и ненавидеть людей. Вот идет парочка, явно из Новодевичьего парка, милые такие хипстеры лет за 25. За ручки держатся, милота! Казалось бы, чего тут ненавидеть, но я найду: в руках у девицы обломанные ветки сирени. Вы думаете, что это романтично, уроды? А по реке справа как раз плывет пароходик, и на всю акваторию орет голосом нечеловечьим, лепсовым голосом: "Я хочу прижаться к твоим глазам!" Но как! Как это можно сделать чисто анатомически? Почему не к подмышкам ему тогда хочется прижаться в следующем куплете, та же экзистенциальная безысходность ведь. А по тротуару велосипедисты шнырк-шнырк, и на самокатах девицы фьюить-фьюить, а по шоссе мотоциклисты (но мне они не мешают). Лучше всех бегуны, хотя бы они меня не бесят, кстати, почему - непонятно.

Вот такие

Фотографировать было нетактично, а жаль, хоть сейчас в рубрику "Meanwhile in Russia". Московская ночь, то есть темнота, разбавленная светом электричества до консистенции чая с молоком. Холод, где-то минус три. Кругом горы грязного еще не таявшего снега. Набережная Москвы-реки, абсолютно пустая, по чернейшей воде плывут грязные льдины. Набережная эта благоустроенная, на ней стоят лавочки, причем не советские страшные, а модные, урбанистические, с обтекаемыми силуэтами. Там, где я иду, в абсолютной тишине и пустоте (машины, свистящие мимо, не считаются) — участок набережной, на которой установлены скамейки не стандартной формы, а вытянутые, типа лежаков, шезлонгов. Вокруг ни души, ни человеческого голоса, только по реке проплывают корабли с пьяными свадьбами. Неон с фасадов небоскребов раскрашивает ледовый асфальт под моими ногами в люциферные цвета. Вдали виднеется силуэт сталинской высотки: ох, хоть что-то человеческое, живое.И вот тут я вижу, как в этом холоде, среди грязных коричневых сугробов, на двух лежаках, составленных рядом, сидят два подростка в куцых пуховичках, с бутылками пива, и ведут полулежа совершенно непринужденнейшую беседу, как будто вокруг не хтонь, мрак, Расея, а помпейская вилла в разгар августовского полудня.

Саундтрек: Ленинград - Покаянная (Беглов My Love)Арбатские переулки, сквер рядом с потаённой мелкой статуей Пушкина. Вычищенные от снега тротуары, рядом с ними небольшие такие отвалы снега. Народу никого, вообще, только толстый мужчина с лицом чиновника низшего звена выговаривает толстому человеку с лицом чиновника более низшего звена (почти лицом охранника). Выговаривает насчет того, что снег тут плохо убран: остались вот тут горочки снега параллельно с тротуаром (высотой сантиметров в двадцать).А я-то тут с питерцем гуляю, и мы все это видим и слышим. Питерец поворачивается ко мне и говорит: "Это подстава, да? Это инсценировка? Чтобы я вот тут прямо рыдать начал? Такого ведь не бывает!"

В подземные переходы под Новым Арбатом у Белого дома и до Садового не пускают менты: ждут проезда сверху первого лица. Чтоб никто под землей ничего не взорвал, видимо. Ррромантика. По слякоти теперь переться километр в обход

Вижу персидского юношу, максимум лет двадцати, с соболиными бровями вразлет, ресницами, как у Фредди Меркьюри, и с белоснежной кожей. У него идеальное лицо, посреди этого московского мороза неожиданно доказывающее, что сравнение прекрасных людей в восточной поэзией с полной луной — абсолютно точное. При этом к подбородку у него присобачена длинная черная борода, густая и в колечках, как шерсть черного пуделя.Одет он в шикарнейшее пальто невиданного для московского метро покроя, от которого так и несет нью-йоркскими или лондонскими бутиками. На голове у него шапка-треух фасона "советский милиционер", с латунным серпом и молотом спереди. Очевидно, оно приобретено на Арбате и оказалось единственной доступной ему шапкой, когда грянули морозы.Он держит в руках телефон с видеовызовым. Я не вижу, с кем он там разговаривает, но, пока эскалатор медленно проезжает мимо меня, прекрасный юноша успевает трижды, по восточному восторженно, поцеловать телефон в этот видеозвонок.

Колористическая зарисовка.Поганенький ноябрьский московский вечер, с мелким дождем, идущим параллельно земле. Стою, жду такси у старого доходного в стиле модерн, отделанного глянцевой плиткой в стиле модерн, гнилостного бледно-бледно-зеленого цвета, модного в ту эпоху.Тут подъезжает роскошный автомобиль неуместно кремового в эту погоду оттенка. Оттуда выходит мужчина в самом расцвете лет, в пальто, настолько роскошным, что видно: оно выткано из шерсти верблюдов, причем обязательно с правого бока, просто потому что так дороже. Пальто, разумеется, тоже какого-то светлого колера, но точно дефинировать не могу, потому московская ночь стирает все нюансы. Автомобиль уезжает дальше, личный водитель, видимо, отправился искать парковку.В руках у вышедшего джентльмена букет роз, пошлого на фоне прочей изысканности бордового цвета. Джентльмен долго звонит в домофон подъезда. Долго звонит по телефону. Ему никто не отвечает.Мое такси присылает мне сообщение, что сейчас будет. Я начинаю волноваться, что не увижу финала этой юморески. Но водитель желтой Хонды Сулейменов Исилдур Нуменорович не подвел меня: за три оставшиеся минуты до его приезда успеваю увидеть, как джентльмен бросает букет красных роз на зеленый московский асфальт, яростно топчет его ногами, и потом под дождем, нагло оскверняющим его пальто ценой в мою годовую зарплату, удаляется куда-то по арбатским переулкам прочь, вызванивая по телефону водителя обратно.Я подбираю с тротуара головку одной из сломанных роз и вставляю ее в петлицу моего смокинга.Ну ок, ладно, просто кладу в карман пуховика. Черного.И уезжаю в кино смотреть "Обитель зла".