Рыба Лоцман

С озадачившим меня саму наслаждением прочла для угадайте какой рубрики в угадайте каком медиа "Кружилиху" и "Евдокию" подзабытой, как мне кажется, нынче советской стюардессы писательницы Веры Пановой. Выбрала именно эти повести не только потому, что их с некоторой даже помпой недавно откопали переиздали, но и потому, что речь в них идет о родной моей Перми, о Мотовилихе , где я провела первые три года жизни (именно она выведена Пановой под именем Кружилихи), и о заводе, на котором большую часть своей профессиональной жизни проработал технологом мой дед. Милых сердцу примет не встретила, разве что топонимы - все же действие повестей разворачивается до, во время и сразу после Великой Отечественной, когда Мотовилиха-Кружилиха оставалась далеким рабочим поселком (в мои времена это был уже вполне приличный городской район, где жили наши близкие друзья и куда, например, моя мама ежедневно ездила на работу). Но, несмотря ни на что, радости получила море.Все герои Пановой - Очень Хорошие Люди, именно так, с большой буквы. Они милосердны, великодушны, трудолюбивы и работа - будь то конструирование новых станков, сборка снарядов, домоводство или живопись - у них в руках неизменно спорится. Они могут, конечно, ошибиться, но потом всегда-всегда раскаиваются и ошибок не повторяют. Они могут даже в сердцах повздорить с другими Очень Хорошими Людьми, но не сильно и исключительно по каким-то принципиальным вопросам (например, о том, что нужно ремонтировать в первую очередь - общежитие или дом культуры, или о реализме в живописи), а потом обязательно выходят на Серьезный Разговор и мирятся. Они не знают социальных и культурных барьеров - ленинградская интеллигентка без задней мысли помогает своим соседям-рабочим в коммуналке (и наоборот), а женщина-конструктор на субботнике грузит в вагоны ящики со снарядами наравне с юной заводской шпаной. Вообще, в мире Пановой все помогают всем, а если вдруг кому-то персональной помощи не хватило, обязательно подхватит профком, парторганизация,

Трудности понятны (вообще не понимаю, как писатели сегодня пишут что-то, кроме ромэнтази и ретро-детективов), но давайте фокусироваться на позитиве - у Светланы "Лес" Тюльбашевой выходит новая книга!

Когда я была маленькая, у моего папы были циклы историй, которые он рассказывал мне обычно во время длительных пеших перемещений из точки А в точку Б. Среди них, в частности, был цикл откровенно, как я теперь понимаю, пародийного свойства, навеянный культовыми объектами советской эпохи вроде "Тайны двух океанов" или "Судьбы резидента" (впрочем, влияние баллады "Вересковый мед" тоже не стоит недооценивать). В целом, о пародийности можно было догадаться по папиному голосу и интонации, но пятилетнюю меня содержание захватывало достаточно сильно, чтобы я не замечала иронии и бесконечно требовала продолжения. Сюжет цикла состоял в том, что супругов-ученых, главных в СССР кефироведов, работающих в Пермском НИИ кисломолочной продукции, похищает американская разведка. Цель врага в том, чтобы выведать у советских исследователей рецепт кефира - только этот чудодейственный напиток способен влить новые силы в дряхлеющее капиталистическое общество. А главное, американцы хотят во что бы то ни стало помешать внедрению в производство фруктового кефира, обладающего целительными свойствами такой силы, что если его начать выпускать на молокозаводах промышленно, то здоровье советских граждан укрепится до такой степени, что преимущества социалистического строя станут понятны уже, наконец, всему миру - особенно не присоединившимся странам (на которых в тот момент несколько болезненно зациклилась передача "Международная панорама"). Советская милиция и контрразведка бессильны, поэтому за поиск родителей берется их пятилетняя дочка Таня (очень похожая не девочку Галю из города Перми). Только она может выйти на след пропавших ученых и спасти героических кефироведов, стойко противящихся соблазнам западного иллюзорного изобилия, и вопреки всему хранящих свою святую тайну. Но и сама Таня в опасности - прямо перед похищением родители успели поведать дочери рецепт фруктового кефира, и теперь ей нужно не только спасти родителей, но и сохранить в памяти все технологические детали, настолько ценные,

Через минуту буду здесь

Кстати, единственный персонаж в книгах о Гарри Поттере, носящий русскую фамилию, это один из самых инфернальных пожирателей смерти - Антонин Долохов. Похоже, Джоан Роулинг не разделяет среднестатистической очарованности Долоховым, присущей многим читателям - а вернее, читательницам. И, в сущности, правильно делает - нечего очаровываться такими токсичными типами (но как, как устоять).

В процессе (очередного) перечитывания "Героя нашего времени", чудесным образом почти совпавшего с (очередным, фрагментарным) перечитыванием "Войны и мира", с удивлением обнаружила удивительное сходство лермонтовского Григория Печорина с толстовским Федором Долоховым - красивым молодым офицером, наглым, сложным, бесстрашным, бесконечно скучающим и безотчетно ищущим исцеления от скуки в жестокости к окружающим. Более того, практически уверена, что сходство это не случайно. Все помнят, что Печорин умирает по дороге из Персии. А вот что в Персии на каком-то этапе своей полной взлетов и падений карьеры служит и Долохов - деталь, совершенно не обязательная с точки зрения развития сюжета и персонажа, - я как-то подзабыла. Полагаю, что отправляя своего героя - очевидным образом отрицательного, но при этом необычайно притягательного и яркого (кто в юные годы не был влюблен в Долохова, кто не порицал отвергнувшую его Соню) - служить не куда-нибудь, а именно в Персию, Лев Николаевич не просто вносит в биографию героя уместную ноту романтического экзотизма, но и шлет весточку уже двадцать пять лет как покойному Михаилу Юрьевичу. Учитывая же, что у Лермонтова Персия всплывает как оммаж пушкинскому "Путешествию в Арзрум", а то, в свою очередь, отвешивает поклон убитому в Тегеране Грибоедову, каковой Грибоедов, в свою очередь, приобретает отчетливо печоринские (а то так и долоховские) черты в "Смерти Вазир-Мухтара" Тынянова, эта перекличка русских писателей становится особенно протяженной и завораживающей. Говоря об отзвуках Печорина в позднейшей русской литературе обычно вспоминают Ставрогина, и это, конечно, совершенно справедливо. Но вот же и еще один его наследник и преемник - пожалуй, даже более узнаваемый и приметный.

Обложки у "Графа Корсакова" почти такие же ужасные, как и у "Графа Аверина", поэтому показывать не буду, а то вы решите, что я уж совсем сошла с ума. Понадобится - сами найдете. Поэтому пусть будет просто вчерашняя прекрасная Венеция, зыбкая и неизменная.Обложки у "Графа Корсакова" почти такие же ужасные, как и у "Графа Аверина", поэтому показывать не буду, а то вы решите, что я уж совсем сошла с ума. Понадобится - сами найдете. Поэтому пусть будет просто вчерашняя прекрасная Венеция, зыбкая и неизменная.

Пролистав свой канал на несколько недель назад, поняла, что в последнее время он приобретает абсолютно апокалиптический характер. Такого мы допустить никак не можем, поэтому сейчас для разнообразия будет пост о хорошем.Навестив святого Либералия любимых друзей в Тревизо, я переместилась на день в Венецию. С интересом обнаружила, что если раньше я с трепетом ловила в нашей северной столице отблески Венеции, то теперь, напротив, с нежностью прозреваю в натуральной Венеции образы недостижимого и милого Петербурга. Но речь не об этом. Венеция, бесспорно, один из самых литературогеничных городов, поэтому, оказавшись здесь, уместно было бы, наверное, вспомнить Тициано Скарпа, "Перверзию" Юрия Андруховича или "Крылья голубки" Генри Джеймса. Но вышло так, что последней прочитанной (прослушанной) мною книгой о Венеции стала третья часть "мистического детектива" Игоря Евдокимова о приключениях графа Корсакова. Поэтому в нынешней поездке именно к ней я возвращалась мыслями чаще всего.Как известно, жанровая литература в России в последние годы цветет, как будто не было войны, и тому есть три причины. Во-первых, реально работает импортозамещение: лишившись гарантированных западных бестселлеров, издатели оказались вынуждены искать и находить платонов и невтонов в своем отечестве. Во-вторых, озверевший от новостей читатель хочет читать преимущественно литературу, тем или иным способом уводящую его на ту сторону радуги, подальше от топливного дефицита и заблокированных мессенджеров. Ну, и, наконец, в-третьих, как учит нас отец наш Оруэлл, "пролы и животные свободны", то есть до жанровой литературы особо никто не докапывается - эта область чуть не единственная развивается у нас сегодня быстро, плодотворно и относительно свободно.Но вернемся к графу Корсакову. Сделать своего героя графом после феноменального успеха другого мистического ретро-графа - Аверина - было изрядной дерзостью. Но за вычетом титула между книгами Дашкевича и Евдокимова мало общего. "Колдун Российской империи" п

Коллеги из "Верстки" (наверное, тоже иноагент) подготовили очень хороший - взвешенный, здравый и информативный - текст о феномене Z-литературы. Там есть и мои пять копеек, суть которых вкратце сводится к довольно очевидной мысли: нравится нам эта самая Z-словесность или нет, главная угроза книжному делу исходит не от нее. По сравнению с ростом цен на бумагу и типографские услуги, с (анти)наркотической маркировкой, сокращением ассортимента, штрафами, закрытием магазинов и оттоком людей из отрасли проблема z-литературы выглядит весьма переоцененной. Не в ней дело.

Ох, Севастополь, одно из счастливейших мест моей юности... Город, где я провела несколько восхитительных, едва ли не лучших в жизни месяцев на раскопках в Херсонесе. Город, куда мы сбегали по выходным из нашей археологической евпаторийской глухомани, ради "цивилизации": кафе, Массандры из бокала, а не из горла, дискотеки, прогулки по набережной в чистых шортах и - ну, да, этой самой панорамы. Посмеивались над ее официозным пафосом, но все равно ходили и по-своему любили. Когда гибнут живые люди, глупо плакать по какой-то там панораме. Но с другой стороны, как когда-то проницательно заметил Александр Баунов, люди живут в том числе в созданных ими памятниках. И пока стояла панорама обороны Севастополя, был в некотором смысле жив и художник Рубо, и те, кто спасал его холсты во время Великой Отечественной, и поколения реставраторов, и даже многократно ее видевшие юные мы. Сегодня все это умерло ещё раз.Эта война пожирает все прекрасное, ценное живое. Ее нужно заканчивать вот прямо сейчас. Сегодня. Вчера.

В нашей индустрии мы все, конечно, от этих цифр изрядно побегали по потолку, но за пределами узкого профессионального сообщества особенно душераздирающих воплей что-то не слышно. А неплохо бы. Итак, чтобы вам не вчитываться, перескажу самое важное. Во-первых, совокупный тираж за первый квартал по сравнению с 2025 годом снизился на 26% (для тех, кто не следит: такого не было вообще никогда, это хуже, чем в ковидном 2020-м).Во-вторых, средний тираж снизился на 16,9% (я такое в последний раз видела во время кризиса в 2008-2009 годах, и то, кажется, падение тогда составило порядка 15%).В-третьих, оффлайновые книжные магазины загибаются - покупатели перетекают на маркет-плейсы. Но это не дает суммарного прироста продаж в экземплярах - просто у людей меньше денег и они покупают столько же, но там, где дешевле. В-четвертых, ассортимент книг (то есть количество выпущенных наименований) сократился на 11%. В-пятых, цены на книги в первом квартале 2026 года растут на 18,5% быстрее, чем за тот же период в 2025. В-шестых, несмотря на то, что цены растут, издателям все равно приходится сокращать маржу, поэтому в отрасли больше не индексируют зарплаты. Это означает, что народ из книжного бизнеса уже побежал и дальше будет бежать только быстрее. А что же случилось, спросит пытливый читатель, ожидающий, вероятно, рифмы "цензура"? Ну, цензура тоже случилась, да - но не совсем в том смысле, который в это понятие вкладывается. Изгнание с рынка многих выдающихся и во многих случаях очень "тиражных" авторов - безусловная трагедия, но это рынок еще бы пережил. Даже с уродским законом об ЛГБТ-пропаганде еще можно было худо-бедно выгребать - уже хуже, потому что под ударом оказывались не отдельные имена, а целые кластеры книг, но жить - поскучнее и победнее - можно. А вот закон о пропаганде наркотиков на полгода привел к параличу в книгоиздании - вместо того, чтобы готовить к печати и выпускать новые книги, все редакции (которым, напомню, уже почти год не индексируют зарплаты) были заняты

(окончание) Порог упрощенного налогообложения, позволявший удерживать НДС 5%, напротив, снизился, и составляет теперь 20 миллионов рублей (то есть теперь под эту планочку из книжников не пролезает уже почти никто). Война, знаете ли, сама себя не окупит. Цены на бумагу и типографские услуги растут. Зарубежные права по-прежнему не продают или продают мало и неохотно (а то, что все же удается купить, очень сложно оплатить, да еще и цензурировать тем или иным способом скорее всего придется, потому что где не геи, там наркотики). Каналов продвижения нет - социальные сети, дающие хорошую конверсию, заблокированы, медиа вычищены, а те, которые как-то остаются на плаву, чаще всего не имеют ни сил, ни средств для книжных рубрик.Добавим сверху общемировой тренд на снижение интереса к чтению, и давайте уже произнесем очевидное: книжная отрасль в нашей стране ускоряющимися темпами умирает. Государство, которое так страстно призывают литературные зет-патриоты, на помощь к нам (и к ним) не придет - у государства своих дел много, чтобы еще книжками заниматься. И если раньше я бы могла сказать, что просто отмените все это безобразие, и ситуация, глядишь, как-то сама выправится, то сейчас у меня этой веры не осталось ни на грош. То, что вижу я, трудно назвать иначе как катастрофой в самом прямом и буквальном смысле этого слова. Впрочем, умолкни, муза мести и печали, я сон чужой тревожить не хочу.

На "Горьком" вышел замечательный, очень пронзительный, персональный и вместе с тем ко многому (и многим) приложимый текст ираниста Никиты Смагина о недавно умершей Маржан Сатрапи. "Иран Сатрапи — прежде всего бытовой. Переворот при Мосаддыке, свержение шаха, Исламская революция — все это фон, на котором происходит главное: всеми красками играет человеческая жизнь. Простая и трогательная, смешная и трагичная. Но именно жизнь в своих мелочах — это и есть главное таинство, к которому допускает нас Сатрапи в своих комиксах. (...)И, конечно, это очень грустный Иран. Ее близкие умирают и уезжают, их убивают и сажают в тюрьмы. Но главная трагедия в том, что она сама вынуждена покинуть этот Иран. Оставить то, что любила больше всего. И этот надрыв чувствуется как в произведениях, так и в самой жизни Сатрапи. Ее успех в эмиграции и удачная личная жизнь так и не смогли затмить эту боль. Она так и осталась прежде всего иранкой, не по своей воле оставившей свою страну. И все остальные идентичности шли уже потом".

Изрядно усложнившиеся в последние годы пути дружбы завели меня на пару дней в город Тревизо. Милое местечко - впрочем, по итальянским завышенным стандартам ничего особенного, не главная звезда Инстаграма. Но! Небесного покровителя Тревизо зовут Святой Либералий. У меня есть некоторые идеи, о чем этого святого можно попросить. Сразу оговорюсь, что по степени бессмысленности деление на "либералов" и "патриотов" превосходит даже давнишнее деление на "демократов" и "коммунистов". Но святой Либералий! Такая красота, не пропадать же шутке.

Господи, как же это душераздирающе

У меня есть запас книг на черный день - эдакий "Фонд персонального книжного благосостояния", в который я чем дальше, тем больше залезаю, как бедняк в копилку. На сей раз со вздохом извлекла долго сберегавшуюся "Тень ветра" Карлоса Руиса Сафона. Слушаю (к сожалению, в исполнении чтеца Князева, артистическое мастерство которого сводится к умению говорить за всех героинь надтреснутым фальцетом) и поражаюсь, как же описанный Сафоном мир испанских франкистских 50-х похож на мир сегодняшней России. Старшее поколение еще помнит и былую свободу, и недавнюю войну, разрушившую их мир. Молодое же растет, принимая происходящее некритично, как единственную известную им норму: ну, просто вот такое у нас небо - всегда серенькое и низкое, даром что вокруг солнце и Каталония. Невнятные и негласные, а потому особенно пугающие запреты - в том числе на книги; опасность дружбы с "неблагонадежными"; убийственно скучные "традиционные ценности", на практике оборачивающиеся садистически-грубым давлением на всех, кто хоть немного выбивается из общего ряда; циничное и неизбирательное насилие силовиков, за которым отчетливо проступает что-то большее, что-то инфернальное... И первый вопрос, который задают человеку, забежавшему сообщить новости - "Неужто Франко умер?" Но впереди у еще не знающих об этом и исполненных надежды героев 20 с лишним лет того же самого не мрака, но сумрака...И конечно же противоядие от всего этого и, пусть иллюзорное, но убежище - книги, особенно запретные и зачарованные. В общем, вроде бы, сказка, притча, почти детектив, но на самом деле крайне жизненное произведение. Как пишут в сгенерированных искусственным интеллектом отзывах, рекомендую.

Коллеги докладывают, что на объявление короткого списка премии "Большая книга" двое финалистов-"тяжеловесов" (пользуясь выражением Павла Басинского) - Маргарита Симоньян и Захар Прилепин - не явились. И правильно, премию надо сразу на дом приносить и кланяться - а не вот это вот все, шорт-лист какой-то, тоже выдумают.

Несколько лет назад из лекции социолога Виктора Вахштайна, посвященной категории "испанского стыда", я вынесла твердое знание, что испытывать эту эмоцию можно только по поводу чего-то своего, очень родного и близкого. Иными словами, стыдно - значит, любишь. Давненько я не ощущала такого испанского стыда (или, если угодно, такой заостренной и болезненной любви к родине) как сегодня.

Перечитывала для сегодняшнего семинара в "Страдариуме" давнюю статью Александры Борисенко о "Золотом веке детектива" в прекрасном сборнике "Только не дворецкий". В ряду других малореалистичных, но при этом обаятельных и живых персонажей Александра Леонидовна упоминает Бильбо Бэггинса, и после его имени стоит звездочка - естественно, просто сноска, поясняющая читателю, кто это и откуда взялся. Первая мысль читателя образца 2026: господи, этого-то за что. И если вы подумали, что я шучу, то вообще нет. Такого рода интерпретации прошиты в нас сейчас практически на уровне рефлекса. Выработался этот рефлекс за четыре года - интересно, как быстро исчезнет? Или, подобно выросшей жертве семейного насилия, мы теперь навсегда обречены дергаться при виде занесенной в воздух руки невинной сноски-звездочки?..

Заметила удивительную вещь: вокруг меня все читают "Замок Броуди" Арчибальда Кронина. Не один человек, не два, а прямо много - блогеры, на которых я подписана, друзья и знакомые, книжные професионалы. Его обсуждают в книжных клубах, о нем пишут длинные прочувствованные посты, о нем упоминают в приватных беседах - словом, куда ни глянь, там "Замок Броуди". При этом (я погуглила!) никаких модных экранизаций с Марго Робби на экраны не выходило, да и вообще никакого информационного, как говорят в таких случаях, повода не видно. Просто вдруг все без видимых причин заполонил "Замок Броуди".Арчибальда Кронина очень любила моя бабушка и по своему обыкновению каленым железом прививала эту любовь мне - вероятно, поэтому и не особо преуспела (как и в случае с обожаемой ею "Дорогой уходит в даль" Бруштейн, к которой я на всю жизнь осталась теплохладна). В тинейджерстве я покорно прочла почти весь корпус текстов Кронина - в том числе, конечно, и "Замок Броуди", который показался мне донельзя депрессивным и утомительным (хотя и получше "Юных лет" - вот уж где депрессия так депрессия, усугубленная угледобычей и ранней чахоткой). Такая деревенская шотландская хтонь про неприятных людей. Совершенно не могу понять, почему все вокруг меня как с ума посходили по Кронину. Конечно, он хорошо укладывается в милую моему сердцу теорию о том, что лучшая современная проза для широкого читателя - это пыльная медленная вчерашка, но все же, все же... В общем, скачала себе - впереди несколько довольно длинных перелетов, исследую вопрос и вернусь.