слова соловьёв

ЛЮБКАкогда я разбираю слова на косточки, мне видится Любка,которая ждет какого-то своего мягкого чуда, она то радуется, то беспричинно тоскует, в ее, будто ошпаренной крапивой, грудине неспокойно, а она в эти заросли — с головой, будто бы будь что будет,думает — стерпится, только пусть сбудется, только слюбится,и так обжигает через тело стройное свою душу ломкую будто уже не владеет сама собойа я далее раздираю эту «любовь» плотскую, и видится мне больи приходит в кусочках, в призвуках странный какой-то бог,лишний бог в этом звуке земном, поздний слог, будто спрятанный, будто жизнью отложенный на потом,бог-секретик, закопанный в землю под стеклышком, бог потерянный на, одним глотком осушенном, донышке,и надежда на что-то такое, что вот-вот да случится вновь,но оно не случается, а в Любке прорастает словно любовь какое-то слово новоеи она надевает платье новое, и вся из под него будто светится,а мне бы со словарем земным сверится, записать быэтот девятислоговый звук, только он еще не кричит,только странным слепящим светом его буквы на землю стелятся,прорастают лютики, яблоки рвутся, ветер поет, Любка смеется,она еще не сознает, что это все была не любовь,а простой гормональный влюб, всплеск, втреск, вплюх только кажется, с микроскопом сейчас в кровь ее заглянии увидишь морские прилив химических волн,а в них: дофамин, окситоцин, адреналин и вазопрессин вызывают румянец, блеск глаз, как врожденный рефлекс,но сквозь эти воды ее подмывает какой-то другой прибой, я продираюсь сквозь слово, пересобираю, как кубик рубика,и мелькает лю зеленая, синяя блю, безбрежная, безнадежная овь,и я понимаю, что не собираюсь, и совсем не разбираюсь в любви

🔤🔤🔤🔤 🔤🔤🔤🔤Сторис-журнал поэзии «Один только текст» объявляет open call. Лучшие участники получат возможность публикации уже в марте этого года, и возможность продолжить сотрудничество с изданием. Принимаем работы на mail@odintolkotext.ru до конца февраля 2026 года, а итоги подведем до 15 марта. Тема первого весеннего месяца — пробуждение русских преданий, сказаний, былин и других фольклорных мотивов в современном прочтении и звучании. Приветствуются эксперименты с формой — баллада, эпос, притча — то как они могут преобразиться в современных реалиях, зависит только от вас. Ознакомиться с форматом издания можно здесь https://odintolkotext.ru/Главное правило конкурса: один автор — один текст! Не присылайте много работ, только одну лучшую.

1Проплывают дни и текут года,точат белые косточки,а человек без руки, лишенный части себя, остается человеком в точности,да и без ноги остается самим собой,даже в случае потери половины мозгаиные переживали этот системный сбой, но не теряли своего сокровенного «Я».Наша самость необъяснимо великая, как не отсекай, она не усекается,оставляя в обедненном теле бесконечную часть себя.Хирургически или механически она может быть только обнулена, но не может быть редуцирована. Я и сам человек оперированный, с удаленным аппендиксом, и все равнопродолжаю оставаться собой. Мое «Я» из утробного алфавита первородно-белкового языказвучит во мне так, будто не будет забыто,как будто прямо сейчас никого —ни меня, ни тебя — никудане уносит вот эта река. А я чувствую, как вокруг все бурлит,как нутряной голос просится — сделай шаги ничего не бойся,доверься.Но что-то останавливает меняот того чтобы с головойв омут жизни бросится,наверное верав то, что мы, возрожденные на берегуне сможем войти в эту воду дважды, и вот я вторую попытку свою берегу,чтобы воспользоваться ейв нужный миг, когда буду готов,однажды.2Однаждыв мировой, в земляной, во вселенской водепроизошло настоящее чудо,ведь все то, что невозможно — чудесно.Вода ожила, белки объединились в цепочки, и не просто как-нибудь, хаотически, а осмысленно точно. Точно так, как ребенок лепечетсвои глупые недо слова.А-та-та, та-та-та — лепечет нам жизнь,будто снова и снова диктует нам текст,который невозможно придумать и записать, по крайней мере в здравом уменикто такое писать не станет, а между тем, именно он и записан в нас под кожей, в крови и между костями —везде: ...атт-гцг-таа-гцц... Мы привыкли его так читать,хоть привычных букв в нем нет:аденин, тимин, гуанин, цитозин —это знаки белкового языка, которые вызывают химически верный ответна главный вопрос жизни, вселенной и всего такого,запуская написанную сквозь векареакцию самопознания. Ученые посчитали вероятностиспонтанного возникновения ДНКи получили ряд практически нулевых ве

Сегодня день прощания с моим отцом, неделю назад, в воскресенье, его не стало. ***Вот ты входишь однажды в светлый сияющий зал,одурманенный букетом запахов от гвоздик и роз,и едким придыхом, которой до этого не вдыхал,а он сладкой дымкой впитался в одежду и въелся в мозг,посередине стоит простой деревянный гроб,ты подходишь, склоняешься над проемом, а там внутрилежит мой немой отец, такая чужая тебе жена, как будто бы не родная сестра, чья-то собака, какая-то девочка, конечно другая девочка — не твоя, все-таки не твоя, уж слишком этот кукольный кокон груб.Зачем ты смотришь в него? В глаза свои посмотрии увидишь, что папа мой сейчас жарит картошкуи все вокруг снова пахнет маслом и детством,мы играем в прятки и он вышел за дверь понарошку,ведь куда он такой большой и мягкий мог деться?

ЛЮСЬКА Вероятно, любовь — это паводок, прибывающая вода.Вероятно, Павлов никогда особенно не любил собак,но одна из них — Люська Павлова его очень любила. Ее любовь к нему, не смотря на насилие над ее скудеющим бессильным тельцем,была рефлекторна, она ни что не надеялась:ни на доброе слово, ни добрые чувства, ни на ласку,ни на сахарную косточку, перепавшую в ее миску,а лишь на то, что вскоре она увидит Павлова сноваи будет вилять хвостом, заглядывать в живые его глаза,ждать случайного взгляда, ждать случайного слова.Летит, летит Люська, летит, как солнечная стрекозанад поверхностью тихой своей беспокойной любвии ветер поджуживает, разбиваясь о мембрану ее крыла,и торопит чувства позвоночным жужжаньем: «Живи-живи».Но как же тут выжить, когда за спиною жужжит-свербит,особенно если ты подопытная, которая покорно лежитна лабораторном столе отдавая себя бессердечной науке?Вероятно, когда Люська умирала на этом самом столе,ее смерть была тщательно и любовно задокументирована,а сама она, пребывая в эйфорическом полусне,привычно постанывала, искала взгляд и скулила.Даже в этот последний момент у нее не было силыразлюбить своего большого прекрасного человека,и несмотря на то, что весь ее опыт показывал, что даже любимый может быть расчеловечен,ее любовь жила до последнего, была мимолетно-вечной.Позже Павлов напишет: «Когда я приступаю к опыту, связанному в конце с гибелью животного, я испытываю тяжелое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь...»И собачья любовь утекла за мгновение.Интересно, понимал ли он в этот момент, что ликование жизни невозможно без ликования сердца?Интересно, ликовал ли он вместе с ней хоть когда-то в ответ на ее доверчивый взгляд, на свою возможность довериться?Запечатлел ли он Люську не с бумажной скрупулезностью ученого,а с живым душевным содроганием человека лишенного своей не случившийся, скоротечной речной любви? Удивительно, что у Павлова не случилось еще одного —он проглядел озарение, не заметил главного,что опыт его над Люськой открыл

Яблоко падает,Юля падает,падает маленький мальчик, рвет штаны и разбивает колени в кровь,срываются слезы с ресниц,сердце падает,а когда падает сердце, оно не достигает дна, оно просто стремится вниз,с неба падает снег,свыше падает жизнь,даже земля падает навстречу солнцу, но постоянно промахивается,промахивается человек,падает и молчит...Существует ли такая жизнь на доверие,которая заключается в возможности упасть наугади, возможно, быть пойманным кем-то позади стоящим?Если да, то, чтобы все было по-настоящему,падать надо спиной назад,расслабившись и немного прогнувшись,как будто ты голыйи летишь из смертности на кровать,как будто ты готов разбить себе голос и голову....рок-музыканты падают,Элис Гласс падает со сцены так, что можно только позавидоватьее разбитым хрустальным замкам и хрупкой стеклянной фамилии...Я хотел бы больше доверять миру,я хочу снова начать доверять тебе,и довериться родному своему языку,но не могу.Когда я открываю рот, то молчу.Когда я открываю мессенджер, топальцы качаются, под ними вибрируют буквы,но не кончается буквенная бесконечность.Только слова кончаются, только они скоротечны....а поэты падают в черный снег,спиною в черничную слякоть...Пытаешься вспомнить — букв много, а новых слов нет,словно и не было всех этих длинных огромных лет,которые между нами стояли.И вот я оглядываюсь на экран и просто его листаю,а там в этом пиксельном маревенет никого — нет ни тебя, ни меня.Я ищу нашу первую строчку и боюсь, что это что-то банальное,но вдруг мне удастся найти там пропавший словесный клади открыть в нем новое слово упавшее,ведь слова из прошлого падают также как мы — назад,и это слово сразу бы нам все объяснило....так вот почемумы падаем друг на другатак по-космически мимо,что не проходим тест на доверие:в это не хочется верить,но никто никого в этом мирене может ни подхватить, ни спасти.

Облака стирают дома

— Ты меня не перейдешь —говорит во мне алфавит.А ты песчинки букв о небо сотрёшь, язык пересох, смысл сказанного горчит.— Расскажи мне, сколько ангелов помещается на кончике языка —а язык мой словесный таков,что их доля невелика.Я рассосал свои самые важные смыслы, основы сути,упустил, как конфету, после которой осталось только сладкое послевкусие,а растерянность… нету растерянности — это слабость моя безответная.Доля ангелов — это то, что не может быть названо,это не существующие, потерянные слова. Куда они испаряются, не сказанные?Вот только что крутились где-то в области языка. Безнадёжные, потому что нет в них надежды,только что-то пустое, пустынное.Поэтому и письменность наша такая витиеватая, сложная, длинная,вот полетели песчинки букв, мы за ними куда-то спешим. Но:— Вы не будете сами поняты и не познаете эту жизнь —шепчут в шорохе ветра мёртвые всем живым.

слова соловьёв pinned a photo

Хочу поделиться новостью о нашем проекте. Мы запустили поэтический онлайн-журнал odintolkotext.ru — проект, который переосмысливает подход к публикации и чтению поэзии в цифровую эпоху. В отличие от традиционных литературных изданий, где поэтические тексты соседствуют друг с другом и соперничают за внимание, в новом издании только одно правило: один текст — один день — один автор. Каждый день на сайте появляется новое стихотворение, и в течение суток оно остаётся единственным. Проект вдохновлён эстетикой современного сторис-формата и ценностью исчезающего контента, ибо верят, что самое значимое в мире — это то, что происходит прямо сейчас и не нуждается ни в чём кроме внимания читателяПервым автором, открывшим журнал 3 декабря, был Дмитрий Воденников — один из самых значимых и влиятельных поэтов современной России. Кто же сегодня?

Не спрашивай только зачем нам дана эта жизнь и смертельный ее алфавит,ведь мы так живем, будто в перечне букв никто не забыт.А кому-то казалось, что ничего нету проще, чем:А — отнять у ребенка конфету и дать автомат,Б — украсть деньги на бронежилеты, заключив фиктивный контракт,В — запретить православную веру,Г — гнать родной язык из мыслей и тела,но на этом знакомые буквы заканчиваются и появляется эта вторая Ґ, со странной палочкой вверх,так похожей на мушку прицела. Прислушайся, если она целится в правое, то подставь под эту букву другое свое ухо.И я вынужден слушать, а хотел бы на звук, на слухсохранить между нами былую алфавитную цельность.

1Как сверху падает фонарный свет, так с неба падает фонарный снег —синхронно. Свет электрический, а снег природный, он вытолкнут из вне в воздушный плен, он выхвачен из темноты, и пустоте на смену является дрожащей белой пеленой, и мир дрожит. Он ограничен светополосойи замкнут на себя. Мир отсеченный светом, мир редуцированный в этих желтых метрах, становится последним материальным островком. В него, как в банку, ты влетаешь мотылькоми мечешься от стенок между тьмой и тьмой,как будто пойман этой колбой световой,как будто мир поделен на большой и малый,а ты один — продрогший и усталый.Но сжалился вдруг над большим тобойтвой позабытый малый бог грудной, и ты за ним идешь сквозь тьму, сквозь безднуи вдруг выныриваешь к своему подъезду. 2Ты стоишь спасенный под желтыми окнами, в большом мире много людей, но так одинокостоять здесь в центре этой круговерти, стоять и продолжать помнить и веритьв малый свет, который ты разглядел в ночи, разглядел внутри, там где не видно почтиничего. Там есть что-то крошечное, не уголек — теплая хлебная крошечка, кусочек тебя, который всегда здесь былрядом. Ты ее не терял, ты про нее забыл, мечтал, метался, выметал былинки себя, чуть ее не смахнул. А огромное твое «я»без этой вновь испеченной малости редуцировалось, истончалось, лишалось радости;но ты нашели боишься забыть. Маленький день прошел, впереди большая неделя и несравнимая с нею зима. И лишь эта лживая крошечка — твои хлебные закрома.

Когда-то звук солгал тебекого-то звук сглодал не пощадивно ты к нему прислушался и живон костью полой ветренно трубил в твое окнодавным-давнопрошла пчелиных сотня леттри дня земных прошлопчелиный трупик на ветру дрожита ты всего лишь собираешься прожитьсвои хитиновые двадцатьи кажется что можешь не страдать и не старатьсяно если есть там что-то впередисоломы хруст и аромат соломыто хрупкий ртутный столбик будет сломленты ртуть прольешьи в шарике увидишь отраженье шаракак все большое упакованное в маломшар заскользит указывая путьструиться ртуть судьба твоя струитсяты кровь прольешьно ты идешь на этот честный на этот звон прозрачный и небесныйна этот гул земнойглухой безгласный звукна всеобъемлющий на все согласный звук а за спиною мертвая земляа впереди поля полуживые ни обернуться ни смотреть назад нельзя обернут в свет и только небо смотрит мимои ты под ним пылинкою забытойс лицом засвеченным живым и пыльным стоишь над пропастью последнего цветкаявляется пчела живая с лепесткаи длинный день минутами жужжитно птица падает земля дрожити опадает пепел на хитин пчелиный давным-давносто лет и сорок дней твоих прошло и кажется что все осталось в прошломна мертвых землях собрано пшеноно ветер беспокоит почву обнажая кости и полое бесплотное бедров поля опять зоветбезгласным вечным звукомвверх тянут землю солнечные рукичетырнадцатый сорок первый годсто лет спустя он снова настаеткак будто мало было вас вмурованных в небесный Муромбылинных ленинградцев муромцев дончанони потрескивают уголькамии ветер раздувает то о чем они молчатони стучат в окно чтобы остаться с нами

Красным бликом мелькалав лесу лиса,а по морде её катиласьслеза и ещё слеза.Капли ржавые капалина выжженный солнцем мох;сегодня её лисенокбез всяких причин издох.Лиса не знает, что иногда такое случается.И, конечно, ничего не знает оСиндроме Внезапной Щенячьей Смерти.Еë не волнуют ни термины, ни статистика —ими она не утешится, они не помогут терпеть.Лиса чувствует только боль щемящую сердце,которая останется в душе поминальным листиком —напоминанием, что пустая жизнь полна потерь.Эта боль с ней будет рядышком вечно:ржавая, нечеловечья — лисья.Лиса ею словно скотина мечена,она клеймо для неë:еë совершенство и еë же увечье.И вот увенчанная болью лисапо лесу лисьим пожаром мечется.Ей не вырваться и не выбраться,не найти человеческого костраи тепла сердечного человеческого.А выйди лиса сейчас из леса,она подошла бы к первому встречному,потянулась мордой к живым руками заговорила понятной и ясной речью(ведь язык боли понятен и ясен каждому,несмотря на животное это наречие):— Мя, урррр уруру, ур уруру ру —и послышалось бы в этих словах ему(этому самому первому встречному)её обещание: «Я сегодня тоже умру».А как умирают лисы лучше бы и не знать,оставить лесу этот лесной секрет.Но хочется верить, что в последний моментлиса перестанет тявкать и перестанет страдать,расслабит сведенное бегом тельце,расслабит сведенное жизнью сердце,закроет глаза и полетит на слепящий свет.Она останется красной ранойна зеленом теле лесной прогалины,но её душевная рана затянется и зарастет.Мертвая лиса вдруг с новыми силамивслед за скачущим солнечным зайчикомсолнечным бликом рванется вперёд.#пишемнакрыше

6Все это время жизнь любила меня и берегла,но я, предчувствуя что-то большое и свежее,разбиваю кроссовками изморозь луж на осколки стеклаи убегаю с урока искать прорастающие предснежники.7Предснежники цветута это значит — скоро снег, а это значит — скоро айсберг бытияподступится к Москве, как малый свет, как малый ледниковый период, подступится ко мне, пройдет через меня. Грядет не малая холодная зима, под ней не малая холодная земля и эта буква «Я» — ог-ром-на-язастынет меж грудиной и спиной;так холодно когда предснежники цветут, так холодно стоять в предзимье тут, в предсердьи ощущая отзвук этот, в предтелье согревая сгусток ртути этой, стучит в тебя с межзвездных пыльных облаковне ртутный шарик и не блеск грудной и плотный,а полость света, сфера антибытия —предчувствие, преджизнь, предсмерть —в тебя колотится — тук-тук — твое не-я, так сердце не стучит. А этот гул колодезный стоитвнутри такой живой, такой родной, животный.